Представления о прекрасном в трех иллюстрациях

[el_d]

В статью решительно не помещается, будет так.

В «Хмуром утре» Алексея Толстого (1940-41) есть характерный момент, когда один из центральных героев трилогии, Иван Телегин, к тому моменту уже красный командир, принимает новую часть – и видит, что новый начштаба кого-то очень ему напоминает. (Кого-то - это свояка, Вадима Рощина, который на тот момент, по мнению Телегина, совершенно определенным образом находился у белых и даже успел именно в силу этого обстоятельства спасти Телегину жизнь - на вокзале в белом Ростове Телегина узнал, не выдал, прикрыл.) А затем новый начштаба является к нему на квартиру и следует сцена драматическая.

"Быстро вошел тот самый, небольшого роста, седой военный, притворил за собой дверь и коротким движением поднял прямую ладонь к виску.
Телегин, наступив каблуком на до половины стянутый сапог, так и остановился, уставился на этого двойника…
– Простите, товарищ, – сказал он, – на перроне не совсем ловко вышло, но я уж решил представления, вообще дела отложить до завтра… Если не ошибаюсь, вы мой начальник штаба?
Военный, продолжавший стоять у двери, ответил коротко:
– Так точно…
– Простите, ваша фамилия?
– Рощин, Вадим Петрович.
Телегин начал беспомощно оглядываться. Раскрыл рот и несколько раз заглотал воздуху.
– Ага… Значит… – Лицо его задрожало, и он – уже шепотом: – Вадим?
– Да.
– Понимаю, понимаю… Очень странно… Ты – у нас, мой начальник штаба… Господи помилуй!
Рощин сказал все так же твердо, сухо:
– Иван, я решил теперь же поговорить с тобой, чтобы не создавать для тебя завтра неловкости.
– Ага… Поговорить…
Иван Ильич быстро натянул полуснятый сапог, поднял с пола и начал надевать гимнастерку, Вадим Петрович, опустив лоб, следил за его движениями, как будто наблюдая, без нетерпения, без волнения.
– Боюсь, Вадим, что мы несколько не поймем друг друга.
– Поймем…
– Ты умный человек, да, да… Я горячо тебя любил, Вадим… Я помню прошлогоднюю встречу на ростовском вокзале… Ты проявил большое великодушие… У тебя всегда было горячее сердце… Ах, боже мой, боже мой…
Он подтягивал пояс, вертел пуговицы, шарил в карманах – то ли от величайшей растерянности, то ли чтобы как-нибудь оттянуть неизбежность тяжелого разговора…
– Ты, очевидно, рассчитываешь, что мы поменялись местами, и я, в свою очередь, должен проявить большое чувство… Есть оно у меня к тебе, очень большое чувство… Так мы были связаны, как никто на свете… Ну, вот… Вадим, что ты здесь делаешь? Зачем ты здесь? Расскажи…
– Для этого я и пришел, Иван…
– Очень хорошо… Если ты рассчитываешь, что я могу что-то покрыть… Ты умный человек, – условимся: я ничего не могу для тебя сделать… Тут в корне мы с тобой разойдемся…
Телегин нахмурился и отводил глаза от Рощина. А Вадим Петрович слушал и улыбался.
– Ты что-то затеял… Ну, понятно, что… И слух о твоей смерти, очевидно, входит в этот план… Рассказывай, но предупреждаю – я тебя арестую… Ах, как это все так…
Телегин безнадежно – и на него, и на себя, и на всю теперь сломанную жизнь свою – махнул рукой. Вадим Петрович стремительно подошел, обнял его и крепко поцеловал в губы.
– Иван, хороший ты человек… Простая душа… Рад видеть тебя таким… Люблю. Сядем. – И он потянул упирающегося Телегина к койке. – Да не упирайся ты. Я не контрразведчик, не тайный агент… Успокойся, – я с декабря месяца в Красной Армии.
Иван Ильич, еще не совсем опомнясь от своего решения, которое потрясло его до самых потрохов, и еще сомневаясь и уже веря, глядел в темно-загорелое, жесткое и вместе нежное лицо Вадима Петровича, в черные, умные, сухие глаза его."


Полагаю, что и в 41, и в 42, приводя трилогию в окончательный вид, Алексей Толстой прекрасно понимал, что делает, приписывая персонажу со стороны красных готовность предать родича и благодетеля, при аналогичных обстоятельствах вовсе не проявившего столь возвышенных римских добродетелей, а просто-напросто решившего, что вот тут гражданская война обойдется.
В сорок третьем году трилогия награждена была Сталинской премией. Пока совпадение полное.

Затем последовала экранизация Рошаля 1957-59 года. Несмотря на довольно значительные купюры, именно эта сцена в ней есть.
https://rutube.ru/video/936f5bf2afb6c58611615761fa4f34fc/?bmstart=1289
Диалог сокращен, метаний существенно меньше, но ключевой момент остался тем же:
"– Странно… Ты – у нас, мой начальник штаба…
– Иван, я решил теперь же поговорить с тобой, чтобы не создавать для тебя завтра неловкости.
– Ты не думай, Вадим, что я забыл нашу встречу на вокзале. Но если ты рассчитываешь, что я могу что-то покрыть… Рассказывай, но предупреждаю – я тебя арестую… Ах, как это все так…
- Иван, я не контрразведчик ине тайный агент. Я с декабря месяца в Красной Армии."
Но добавилось к нему чудесное дополнение в духе эпохи. Закончив фразу, Рощин… предъявляет Телегину документы. Потому что, конечно же, слову человека верить нельзя. А вот мандату - можно.

Прошло 20 лет. Телеэкранизация 1974-77 года. Тут сцена тоже есть. Вот она.
https://youtu.be/NCZ9H11kVuQ?t=767
Тут эмоций уже много больше.
"- Значит ты у нас, мой начальник штаба. Господи помилуй.
- Иван, я решил теперь же поговорить с тобой, чтобы не создавать для тебя завтра неловкости.
- Понимаю. Поговорить. Поговорить. Ты у нас, мой начальник штаба.
- Успокойся, я не разведчик и не переодетый тайный агент. Я с декабря в Красной Армии.
- Господи боже мой. Тогда на вокзале ты проявил ко мне невиданное по нашим временам великодушие. У тебя всегда было горячее сердце. Ах, боже мой."
А соответствующей фразы, как видите, нет. Вовсе. И можно бы сказать, что авторы сценария (Ордынский и Стукалов-Погодин) сыграли с персонажами в поддавки, заставив Рощина сообщить о новом своем положении, раньше, чем Телегин примет решение его сдать. Но это не вполне так. Потому что за словами Рощина следует фраза про вокзал и невиданное великодушие (с характерной вставкой "по нашим временам") - и становится ясно, что если у Толстого Телегин переживал из-за того, что ему сейчас придется фактически убить близкого человека ради идеи, то Телегин из экранизации теряет слова потому, что ему сейчас -- как ему кажется -- придется пойти против дорогого ему дела, чтобы спасти близкого человека. Потому что в 1957 (и в 1942) году идеальный красный герой в этой ситуации и может, и должен предать благодетеля. А в 1977 - не может. Не может на экране произойти такое ни с чьей точки зрения, с точностью до всех комиссий включительно.

И пожалуй, многое в "Архипелаге..." и его восприятии объясняется тем, что писал эту книгу современник первой экранизации - для ее аудитории. А читала - аудитория второй.

Comments

[mbla.livejournal.com]

а ведь да

[el-d.livejournal.com]

Тут еще, полагаю, подразумеваемую аудиторию следует учитывать. Но да, выбрал именно это.

С уважением,
Антрекот

[dannallar.livejournal.com]

О да.
"Ты совершил три ужасных преступления - ты беспаспортный, бездомный и безработный!"

[skeily-ramires.livejournal.com]

В "Петре" Толстого, имхо так много Мережковского, реверансов политической ситуации и пасхалок для приятелей, что на психологию героев уже ресурса не хватило.

[niktoinikak.livejournal.com]

Не знаю насчёт Меньшикова, а насчёт Петра реальность даёт картину куда более мрачную. Один из величайших злодеев в истории человечества. в истории России думаю - 1-2 место с Лениным, садист и маньяк, разоривший страну, сгубивший огромное количество народа, разрушивший экономику, развративший правящий класс, лет на 100 задержавший европеизацию России.

[jktu ert (from livejournal.com)]

Тем не менее Петр не был трусом и дураком. Как и Меньшиков. Зачем приписывать нелюбимому персонажу мнимые пороки, если существующих хватит с головой?

[dannallar.livejournal.com]

Спасибо!
Действительно интересно.

[alla-hobbit.livejournal.com]

Очень интересно.

[once-for-all.livejournal.com]

А вот сейчас больше всего зацепило: горячо поцеловал его в губы... перечитать что ли..

[metsuyan.livejournal.com]

как брежнев хонекера, а то и эротичнее

[taganay.livejournal.com]

Спасибо, очень интересная динамика.

[anna-bpguide.livejournal.com]

Спасибо!
Про Архипелаг - интересно было бы развить эту мысль.

[el-d.livejournal.com]

Да я как раз статью довожу, про "Архипелаг", его риторику и то, как Солженицын конструирует норму (и почему именно так). Но у составителей сборника лимит на объем - немилосерден совершенно.

С уважением,
Антрекот

[http://users.livejournal.com/vasilisk_/]

Интересно, кого из реальных белых, красных и прочих сочли бы "своими" эти самые читатели/зрители 1970-х, если бы встретились с ними в ситуации без внешних, привычных маркеров. То бишь не зная, кто на чьей стороне и какими политическими соображениями движим. Если, допустим, в некоей ситуации все одеты в штатское и не имеют на лицах (в речи, поведении и т.д.) неистребимой печати принадлежности к конкретному идейному лагерю.

[wyradhe.livejournal.com]

А чем тогда вообще белый от красного должен отличаться?! Ног-рук у них поровну, и неразумно ожидать, что "Здравствуйте" красный тоже будет произносить как-то так, что сразу станет ясно, что он представляет сторону, так-то и так-то относящуюся к границам и степени неприкосновенности личности, ее свобод и собственности. Или в выражении его лица что-то на это укажет.

[wyradhe.livejournal.com]

Блестяще!
Причем общее построение фразы по-прежнему подразумевает, что герой собирался сдать второго по долгу службы, и переживает, что еще и получится, что тот-то ему - так, а вот он ему - этак...

Но вот новое место фразы блокирует это чтение и насильственно понуждает к обратному. Потому что в любом случае получается, что герой просто никак не отойдет от потрясения, испытанного только что, и по инерции это потрясение сокрушенно выговаривает, хотя только что выяснилось, что коллизии нет вообще. Спрашивается, что же он будет выговаривать: (1) "Фу ты, слава богу! А то я уж тебя собирался сдавать" или (2) "Фу ты, слава богу! А то пришлось бы нарушать свой долг ради тебя [дело не в "ради идеи". Не допустить агента врага в ряды своих - это не ради идеи]" - очевидно, если уж он это выговаривает в лицо второму, то выговаривает он именно второе. На то же настраивает содержание фразы - оно говорит только о прошлогоднем великодушии второго героя. Подставь в такую фразу значение (1), и получится: "Ох, ты ж меня так выручил тогда, пришлось бы теперь тебя сдавать", подставим (2) - "Ох, ты ж меня так выручил тогда, пришлось бы теперь тебя выручать так же". Второе по умолчанию на порядок естественнее, смысл (1) потребовал бы прямого проговаривания: "Ох, ты ж меня так выручил тогда, а я тебя теперь не могу и не хочу, некрасиво выходит, но не могу иначе". Но именно это прямое проговаривание (имевшееся раньше) снято! - И восприятие аудитории сворачивает на (2), если она текста не читала.

Конечно, для всех, кто сюжет помнит, это все равно читалось так, как стоит в романе, такое не забудешь. Этим и воспользовались режиссеры - никто из тех, кто читал и помнил, не мог бы заметить, что тут де-факто все переиначено, а те, кто НЕ читал, тоже заметить не могли.

[el-d.livejournal.com]

Именно убить - это ради идеи все же. Ради долга и недопущения вражеского агента в ряды своих - тут все же варианты возможны (например: "чтоб через четверть часа тебя здесь не было"), а вот "что бы ты ни сказал, я тебя арестую" - это другая песня и мы ее знаем.

Как раз многие из тех, кто читал и помнил - обратили внимание. А вот что для нечитавших или нетвердо помнящих значение меняется на обратное - это мало замечали.

С уважением,
Антрекот

[wyradhe.livejournal.com]

"Чтоб через четверть часа тебя здесь не было" - это никак не обращение с вражеским агентом на своей территории, совместимое с прямым долгом аоенного перед своей стороной, независимо от идей. Вражеский шпион - это не такой человек, которого можно просто отпустить. 1) Он наверняка часть сети - и, следовательно, при аресте может дать о ней сведения, а так она останется безвестной. 2) Будучи разоблачен, но отпущен, он может продолжать свою деятельность - не здесь конкретно, но на твоей территории, в том числе передать неприятелю или своим сотрудникам на месте то, что смог узнать. Логика "катись отсюда, и я тебя не видел" годится только в случаях, если точно известно, что шпион ничего важного усмотреть не успел, а от тебя прямиком отправится обратно за линию фронта, и все, что от твоего шага изменится - это то, что будет у противника на одного офицера больше, а не меньше, это, пожалуй, твоя сторона переживет - не заметит. Но когда же это такое может быть известно и даже правдоподобно?

Другой вопрос, что здесь своим долгом можно было бы и поступиться в полном объеме, ограничившись тем самым в 24 часа - не потому, что друг , а потому что в симметричной ситуации он тебя не выдал. Кстати, ровно ничего хорошего он этим не сделал. "Одет он был явно в чужое, быть может, похищенное у им же убитого офицера, в подполковничьи погоны (а всего он был штабс-капитан царской армии)... Телегин мог здесь быть только как большевистский контрразведчик... Нужно было немедленно пойти и доложить коменданту. Два месяца тому назад Рощин не поколебался бы ни на мгновенье. Но он прирос к дивану, - не было силы. Да и гадливость будто отхлынула... Иван Ильич, - красный офицер, - вот он, рядом, все тот же - усталый, весь - добрый... Не за деньги же пошел, не для выслуги, - какой вздор! Рассудительный, спокойный человек, пошел потому, что счел это дело правильным... "Так же, как я, как я... Выдать, чтобы через час муж Даши, мой, Катин брат, валялся без сапог под забором на мусорной куче..."

Да, прошу прощения, именно так и надо поступать с большевистским контрразведчиком, брат он тебе, сват или кто еще. И это не от какой бы то ни было идеологии. Это просто потому, что он пришел сюда не чай пить, а принести твоей стороне максимальный вред, какой может, а может он немалый. Это не то, что отпустить человека, захваченного в бою - от этого у противника прибавится / не убавится одним офицером и солдатом, только и всего. От вражеского разведчика вреда непомерно больше. А в данном случае это даже не просто разведчик, это важный должен / может быть разведчик, раз он прикидывается подполковником.

Откровенно говоря, Рощин совершает прямое предательство своих ради бывшей дружбы и действующего родства, и поступить иначе было бы не особой староримской добродетелью, а прямой обязанностью. Он не предпочел избежать предательства - он как раз совершил предательство, не имеющее на самом деле оправданий, чтобы избежать ситуации, в которой он погубит родственника и былого друга, это совсем иное дело, хотя и могло бы оно вызывать понимание (от этого не переставая быть предательством, не имеющим оправдания и достойным кары от своей стороны) - только не с мотивировкой Рощина ( добрый, пошел не для денег... какое это имеет значение?!). Но раз уж он так сделал, и Телегин благодаря ему тем самым спас свою жизнь и исполнил свое задание, то определенный долг платежом красен ему это создает.

[wyradhe.livejournal.com]

Но вообще, учитывая тот факт, что мы имеем дело с двумя офицерами, которые при наличии двух воюющих друг с другом Германий - нацистской образца 1942 и кайзеровской образца 1914 (на самом деле кайзеровская образца 1914 была намного хуже белых, в ней законом было установлено, что при репрессалиях можно убивать невинных гражданских независимо от пола-возраста, и отношение к войне было намного более безответственным; но возьму такую фору, пусть этот факт уравновешивает тот, что уж зато эксцессуального насилия в реальной Гражданской войне у всех больше, чем у кайзеровской Германии было в 1914) - пошли поочередно на службу именно к нацистской, - это говорит об облико морале обоих более чем достаточно, чтобы дальше уже ничему не удивляться.

[wyradhe.livejournal.com]

Но очень характерно, что для позднесоветской среды действительно в этой ситуации всплывало бы именно и только "пойти против дорогого ему дела" на одной чаше весов и "погубить близкого человека" на другой, то есть исключительно личные чувства близости и личной ценности для тебя чего-то (дела или человека), вне всяких понятий об ответственности и долге перед кем бы то ни было, перед какими бы то ни было людьми (разве что то, что Рощин-то его прикрыл и спас, всплывает, но и то не в контексте "ты мне этим создал долг перед тобой", а в контексте "а ты же такой хороший человек, и так мне дорог, особенно этим"). И при этой редукции действительно получалось бы, что уж однозначно лучше пойти против дорогого дела, чем против дорогого человека, дело неживое, а человек живой (собственно, формулировка "просто-напросто решившего, что вот тут гражданская война обойдется" отвечает именно этому. В ней фигурирует некий молох гражданской войны, который обойдется без этой жертвы. На самом ведь деле "он просто-напросто решил, что вот тут его люди его боевой стороны, его боевые товарищи, люди, с которыми вместе он воюет против такого-то врага, - уж как-нибудь они перетерпят, что он не задержал шпиона этого врага и дал ему дальше действовать против них, - переживут и без этого, а человек хороший и мне близкий". Это уже достаточно иначе звучит, чем "обойдется без этого гражданская война" - а ведь Рощин именно это и делает. Тут ситуация в любом случае пограничная, но для позднесоветской среды она даже и не пограничная - советская власть своей практикой сильно отучала людей от ответственности перед кем бы то ни было, кроме жены, друзей и кошек (отчего очень терпели сами жены, друзья и кошки в конечном счете, потому что у сдачи своих пределы быстро разрастаются и захватывают и их).

И вот с этим подходом поздне- и постсоветской среды я действительно сталкиваюсь систематически, что в политике, что в научно=образовательных учреждениях. Был бы человек хороший и мне приятель и благоприятель, сват и шурин, а что он делает, против чего и за что делает (если не против тебя лично, конечно) - дело десятое. Эффект замечательный. Толстой писал в те времена, когда все эти вещи помнили лучше, поэтому, чтобы Телегина поставить в действительные клещи, он прописал историю с тем, как Рощин в симметричной ситуации его пощадил. А почему Рощин его пощадил - тоже было ясно: это он начинал чувствовать, что его сторона неправая, был в смутном настроении, и в ТАКОМ настроении губить противника-друга не хотел. Выражено это там совершенно четко: "Два месяца тому назад Рощин не поколебался бы ни на мгновенье." То есть пока он был уверен, что его сторона - это действительно ЕГО сторона, пока он был ей внутренне верен - он и не думал бы щадить Телегина как свойственника и бывшего друга. Но теперь, когда он начал колебаться в верности самой этой стороне - что и привело его в итоге просто к тому, что он перешел на сторону ее противника! - теперь он уже на это не готов. Ну и, наконец, в советском романе от героя, воюющего на плохой стороне, не ожидают верности и ответственности по отношению к ней, наоборот - постепенный отход от всего этого ставится ему в заслугу, если это не по трусости, а по охлаждению к ней. "Слуга бесов понемногу начинает восчувствовать, и рука его не поднимается на слугу Божьего, если на чашу весом капает еще и то, что этого слугу он знает лично". Все эти моменты для Толстого важны - а для позднесоветской аудитории нет, для нее важно, что это друг и свойственник, хороший человек, как же его погубить, перетопчется твоя сторона и без этого... Обычная школьная психология, - не ябедничай на соученика, тем более на друга! И все правильно - пока дело идет о том, что этот соученик на доске неприличное слово написал.

" Подоспевший Шигустэй-батор сказал: «У меня конь быстроног и сабля острая. Мы сражались (каждый) за (свое) государство, и я должен тебя убить. То, что мы были друзьями, к настоящему делу отношения не имеет». С этими словами он прикончил Гуйлинчи, разрубив ему голову, на которой был двойной восьмигранный шлем". https://wyradhe.livejournal.com/293108.html Это не римская добродель. В 15 веке цена жизни, конечно, меньше, но и Гуйлинчи не был шпионом, и сторона его была не большевики.

[catherine-catty.livejournal.com]

Спасибо, очень интересное наблюдение. А Вы сериал современный не смотрели, не знаете, как там с этой сценой?

[el-d.livejournal.com]

Видите ли, там от первоисточника остались даже не рожки да ножки - а произошла замена по знаменитой шкале питания. Так что даже то, что было сохранено, изменило смысл.

Надо сказать, что, как у частичного зрителя, сериал 2017 вызвал у меня горькую обиду за всех по несчастию вовлеченных - белых, красных, анархистов, героев Толстого, их прототипов, случайно вымышленных персонажей и общую стилистику. Если это такая борьба с самой идеей революции - то дайте мне на минуточку к красным записаться и всех их предать Главлиту от киля до клотика - и тут же обратно выписаться.

С уважением,
Антрекот

[petya049.livejournal.com]

В далёких перспективах Васильевского острова пылал осенний закат. Багровым и мрачным светом были озарены баржи с дровами, буксиры, лодки рыбаков, дымы, запутавшиеся между решётчатыми кранами эллингов. Пожаром горели стёкла пустынных дворцов.

С запада, из-за дымов, по лилово-чёрной Неве подходил пароход. Он заревел, приветствуя Ленинград и конец пути. Огни его иллюминаторов озарили колонны Горного института, Морского училища, лица гуляющих, и он стал ошвартовываться у пловучей, красной, с белыми колонками, таможни. Началась обычная суета досмотра.

Пассажир первого класса, смуглый, широкоскулый человек, по паспорту научный сотрудник Французского географического общества, стоял у борта. Он глядел на город, затянутый вечерним туманом. Ещё остался свет на куполе Исаакия, на золотых иглах адмиралтейства и Петропавловского собора. Казалось, этот шпиль, пронзающий небо, задуман был Петром как меч, грозящий на морском рубеже России.

Широкоскулый человек вытянул шею, глядя на иглу собора. Казалось, он был потрясён и взволнован, как путник, увидевший после многолетней разлуки кровлю родного дома. И вот по тёмной Неве от крепости долетел торжественный звон: на Петропавловском соборе, где догорал свет на узком мече, над могилами императоров куранты играли «Интернационал».

Человек стиснул перила, из горла его вырвалось что-то вроде рычания, он повернулся спиной к крепости.

В таможне он предъявил паспорт на имя Артура Леви и во всё время осмотра стоял, хмуро опустив голову, чтобы не выдать злого блеска глаз.

Затем, положив клетчатый плед на плечо, с небольшим чемоданчиком, он сошёл на набережную Васильевского острова. Сияли осенние звёзды. Он выпрямился с долго сдерживаемым вздохом. Оглянул спящие дома, пароход, на котором горели два огня на мачтах да тихо постукивал мотор динамо, и зашагал к мосту.

Какой-то высокий человек в парусиновой блузе медленно шёл навстречу. Минуя, взглянул в лицо, прошептал: «Батюшки», и вдруг спросил вдогонку:

— Волшин, Александр Иванович?

Человек, назвавший себя в таможне Артуром Леви, споткнулся, но, не оборачиваясь, ещё быстрее зашагал по мосту.

(с)