el_d

- Шедим, дети Адама и Лилит,
дети Самаэля и Лилит…
Да нет, все просто:
она вышла замуж второй раз,
и это коэнам нельзя жениться на вдовах,
а к Самаэлю, ангелу-истребителю,
это не относится…
но куда важнее – дети воздуха и огня,
крылаты, ходят на птичьих лапах,
не привязаны к определенному облику.
Едят, дышат, размножаются и умирают как люди.
Но не так, как люди.
Этических различий тоже нет:
когда Ашмодай, князь шедим,
на три года подменил царя Соломона, –
тут говорящий ухмыляется, –
никто не заметил разницы между работящим чертом
и самым лучшим правителем на свете.

Когда тебе на голову валится адвокат,
весь в шелке, кашемире и аббревиатурах,
первая реакция – страх,
особенно, когда на самом деле плохо.
Но последнее, чего может ждать
пилот гражданской авиации –
лекции по невесть чьему фольклору
над чудовищно дорогим кофе,
который не хочется пробовать.

- Где живут? У себя. Как бы за стенкой.
На расстоянии вытянутой руки.
Ну а «чертями» их прозвали потому,
что обычно люди сталкиваются с кем?
С буйными подростками, преступниками,
ну и с теми беднягами, кого маги
выдергивают в свои пентаграммы… –
отражение адвоката пролетает по серебряной поверхности окна
как лист под июльским ветром.
– Как вы понимаете, любви к человечеству
это не вызывает.

Пилот думает: зачем он все это слушает?,
но руководство компании настояло.
Он очень боится, что сейчас возьмет и поймет.

– Наоборот все еще хуже.
Ладно, маги и волшебники ходят за рабами.
Но это уголовщина, это работа полиции.
Но есть еще сновидцы.
И вот это катастрофа.
Конечно, истинный сон способен увидеть лишь один из ста тысяч
и не чаще, чем раз или два в жизни –
но людей-то миллиарды.
Представьте, едете вы на работу утренним червяком,
а посреди сегмента он к вам засыпает
и видит вас всех – как ему Босх на душу положит.
Ему хоть бы что, он проснется.
Или не проснется, если уж слишком испугался.
А вот пассажиры потом полжизни ходят
по врачам и психологам,
выбираются из того, во что их упаковало.
Вы представьте состояние существа,
которому сын Адама от Евы,
наделенный правом давать имена,
сказал: «Ты – кошмар, ты кровоядное чудовище»?

Пилот медленно поднимает глаза.
Лист все еще летит, во сне и здесь.
– Да, – соглашается адвокат. –
Вы сказали: «самая прекрасная на свете.
Та, которую я люблю.»
И три года каждую ночь видите ее во сне.
Ей некуда деваться.
Она сожрала бы вашу печень,
но не может.
Если подойдет на расстояние удара,
она исчезнет.
Останется только ваша мечта…
Она же у вас, – морщится адвокат, – каждый раз разная.

Пилот не говорит: я не хотел.
Пилот не говорит: я сам живу от ночи до ночи
и не помню, что делаю днем –
при том, что авиация такого не терпит.
Пилот не говорит: я мечтаю забыть.
Потому что это не вся правда.
А чистая правда – он не помнит ее лица.
Только серую тень,
летящий лист,
радугу после дождя
и знание –
она прекрасней всего на свете.

Он глядит на адвоката,
на черные волосы, на острый профиль,
и говорит: может быть меня убить?

– Но она же первой на вас посмотрела.
И все равно не поможет.
Только, если вы забудете. По доброй воле.

– Я не смогу.

– Сами – нет. Но тут есть кому помочь.
Если вы согласитесь.
Вы забудете, и она освободится.
Но мы искали вас три года…
Оттуда люди выглядят совершенно иначе,
а вы еще и летаете…
Оно успело в вас прорасти. Очень глубоко.
Даже если вытянуть все до ниточки,
вы будете знать, что потеряли что-то.
Что-то важное, большое.
Вы начнете искать.
И можете найти.

Пилот не верит, он только помнит
мгновенную тень ужаса и усталости в ее глазах.
Каждую ночь, на долю секунды,
прежде чем она улыбнется.

– У меня, – говорит пилот,
и пробует, наконец, совершенно замечательный кофе, –
есть идея.

Потом он живет на теплом берегу в полукилометре от рифа.
Нырять, конечно, не может,
но плавание с трубкой – это почти полет.
Почти заполняет пустоту.
Обидная история.
Вытолкнул велосипедиста из-под машины,
сам почти и не расшибся,
но чувство равновесия
стало говорить и показывать лишнее
и не поддалось лечению.
Летать с этим нельзя.

Он точно помнит, чего у него теперь нет,
и выстроил жизнь вокруг
тропического моря,
деревянного дома,
нагретого солнцем пирса,
текучего кода.
Если правильно подобрать последовательность слов,
они делают работу,
работа меняет мир.
Почти магия.

Ходит гулять, беседует с почтальоном,
узнает в лицо всю долгоживущую рыбу
и трех местных крокодилов.
Ведет позиционную войну с гигантской цаплей,
убежденной, что вся его рыба принадлежит ей.
(Вы пробовали возражать серой цапле
ростом вам под подбородок?
То есть, фактически, летающему ящеру.
И характер не вымер.)

В конце концов он сдается.
Теперь она просто прилетает, устраивается рядом
смотрит на воду и выбирает, что ей нравится.
Иногда приносит окаменевшие веточки,
ракушки, лягушек.
Он такое слышал только про врановых,
но, с другой стороны, врановые
(острый нос, круглый глаз,
мелькнувшее «Ашм-чтототам» на визитке,
ничего не было никогда)
постоянно живут с людьми.

Когда она исчезла, он искал, спрашивал у рейнджеров,
сидел на пирсе как пустая камышинка.

А весенним вечером
цапля возникла из дождя,
почти неотличимая от серых полотен воды,
взъерошенная, мокрая и кривая,
чуть не рухнула на причал,
перевернула ведерко с рыбой
и уронила к его ногам кольцо.
Большое, под мужскую руку,
серый металл в каких-то водянистых разводах
цвета пера.
По центру обода внутри и снаружи –
коробчатая надпись.
Он не читает на этом языке,
но точно знает слова.

Цапля встряхивается, обдав его брызгами радуги,
говорит: «Я помню.»
И не ждет ответа.

Надпись на кольце:
«Это не пройдет.»
надпись внутри –
«И это тоже.»

Нас приставка не обидит, в ней заранее сообщается:
провидение — провидит, привидение — является.
Нет нужды в театре, мистике, и убийстве через штору,
если доверять лингвистике, тихой, будничной, в которой,
смысл и форма прочно связаны. Если впрямь явился… житель,
даже если вправду — сказано, даже если правда сказана, от нее добра не ждите.
Там где хаос плещет гривами и насквозь сюжеты режет,
выручает только тривиум, скучный плоский школьный тривиум (и квадривиум —пореже).
Знать, читать, ловить схематику и не возвращать билета —
ведь на свете есть грамматика, все на свете есть грамматика, даже если света нету.

Пока они там заменяют всю продразверстку продналогом
и объясняют понемногу, что шарик снова голубой,
отсюда, сбоку, очевидно, что дело кончится острогом,
сквозь счёт и нечет очень видно, порыв окажется подлогом:
власть хочет быть подобной богу – и ей не в масть не быть собой.

Венерина мухоловка умеет считать до двух
она растение, в ней отсутствует зрение и, вероятно, слух,
но венерина мухоловка умеет считать до двух:
она ловит мух.

Кто-то касается нежных ресничек – раз,
но ничего не происходит прямо сейчас:
это может быть дождь, обломок листа,
мусор, ветер, несъедобная пустота,
симулякр и биолог с пинцетом наперевес и неведомо c чем прозапас.
А вот если в пределах минуты случится «два»,
гнутый лист сомкнется, но он еще не перева…
просто ждет, качая гостью в горсти,
и если та начинает двигаться взаперти –
то, на самом деле, венерина мухоловка умеет считать до пяти.

А на счете пять отключается: есть и спать,
на десятый день процесс запускается вспять,
лист распахнут, ловит солнечный свет,
выпускает в небо химический след
и совсем внутри он снова начинает считать.

Ну а те, кто опыляет этот веселый куст,
и не знают, какой под листьями скрежет и хруст:
цветка не коснутся ни запах, ни звук,
он прекрасен, зелен, бел и упруг
и вынесен на полметра от собственных ловчих рук,
так что листья не питают ложных надежд,
на таком расстоянии и захочешь – не съешь,
пчелы с бабочками мирно улетают в закат,
и на весь эфир пыльцой и довольством сорят,
и, конечно, потом вернутся назад,
пониманье последствий – не блажь, а вполне насущная вещь.

И венерина мухоловка смотрит на нас снизу вверх, а по существу – сверху вниз,
она знает мир и знает себя, и способна на компромисс,
не предается успокоительным снам, не верит мухам (музам) и себе (а тем более – нам),
и вносит в свой геном ответ на каждый наш (и вселенский) трюк,
поскольку (в отличие от нас) умеет считать до двух.

…громоздят каменные нелепости, кормят леонардо с руки.
А потом, привлеченные фактом крепости,
являются очередные большевики.
И ты с метелочкой из ситечка подбираешь пинцетом соломинки, клочки материала –
с вероятностью (смешение слоев, замковые коллекции), из разных эпох,
и думаешь: что ж это здесь стояло?
(ползало, летало, расплескивалось о скалы)?
разговаривало, прятало голову под песчаное одеяло?
И где подвох?
И только ночью, когда на окно приснится
крупная (огромная… не влезающая в восприятие) птица цвета здешней зари
и распахнет в тебя наречья, дыханье, лица –
сколько вместится и уже никак не вместится,
время течет в крови, по лимфе струится
текст, замещая все, теперь ты – частица.
Подвох как всегда – внутри

Понимаете, здесь проявляется существо,
рожденное до того,
как мы разошлись на млекопитающих и рептилий,
я не знаю, как это контр-эволюционное явление не запретили…
то есть запретили, но не полностью, не всего,
потому что когда сошел кислотный прилив,
открывая пространства бассейнов и танцплощадок,
там, где был организм, осталась фигурная выемка, пустота, отпечаток –
а потом этот воздух встал, оказался жив,
он, конечно, дышит не в такт, в неурочный час,
неучтенный газ,
плохо держит равновесие, видит не то и нечетко слышит,
ну а то, что он – этим, вторым противостоящим, когтем – по здешним базальтам пишет –
не о нас оно, не для нас оно, не про нас.

Зима. Промерзший переводчик П. идет в судебный перерыв в рекомендованную тайскую лапшевню поесть лаксы (лакса – это острый многосоставный суп на кокосовом молоке, голландская кухня согрешила с индонезийской, не спрашивайте). Лапшевня оказывается заведением класса «забегаловка заугольная», темный коридор, обшитый деревом и где-то в глубине кишит неопознанная фауна девятнадцатого по виду века. За стойкой тайская дама – можно сразу водружать на курган. Смотрит, слушает заказ и отвечает решительно:
- Лаксу? Нет! Вам не надо лаксу. Рыбу с рисом возьмите. С чесноком и душистым перцем.
Напор несколько озадачивает, но, мало ли, может, лакса сегодня не удалась, а, может, наоборот, рыба удалась. В конце концов, повару лучше знать.
- Давайте рыбу.
Рыба… безусловно удалась многократно. И при рождении, и при приготовлении, и в сочетании. Просто остановиться нельзя. И овощи к ней. И даже рис. Ум отъешь.
Мимо проходит та самая каменная дама. Ну как, мол?
Как-как…
- Замечательно.
- Вот. - назидательно кивает она. - Надо рыбу. Евреям всегда нравится. С ночи мариновали.
И уходит, оставляя переводчика П. в полном недоумении. Потому что – как? Откуда она знает? Про евреев, про именно эту рыбу (и как отличает в зимней австралийской толпе и то, и другое?) и безупречное их сочетание. (И вполне вероятно, что левиафан в конце времен будет приготовлен по-тайски – с чесноком, галангалом, душистым перцем и прижаренными в бульоне овощами.)

А в Рептильном парке на этой неделе провели осенний переучет аллигаторов. Потому что грядет зима, холода, у аллигаторов замедляется обмен веществ – а любые травмы в этом состоянии могут с легкостью усугубиться. Так что во вторник сотрудники парка последовательно
А) выловили из лагуны 54 штуки аллигаторов (мнения аллигаторов не спрашивали);
Б) провели медосмотр и оказали необходимую медицинскую помощь;
В) разметили подопечных в соответствии с протоколом (4 особи нуждаются в особом наблюдении);
Г) выпустили всех обратно в лагуну, проследив, чтобы аллигаторы в процессе сами не пострадали и другим ничего не откусили.
Все. Можно включать режим экономии рептильной энергии и переходить на зимнее время.

В лаборатории сдача проекта,
внешний мир обезумел вконец,
а к Марджери для комплекта
явился мертвец.

Альфонс, когда-то заманил ее в брак,
взял кредит, до дна вычерпал счет,
(а на свадьбе дарил колечко – верности знак,
не расстаться, пока Темза течет).

И сидит этот Вилли в пивной на Мальте,
глядит в телевизор, и вот
«Манчестер Юнайтед» бьет пенальти
и лупит мимо ворот.

Аферист с инфарктом играет в ящик
(букмекер вздыхает – ну и дела),
а кольцо оказывается настоящим –
да и Темза плывет как плыла.

Теперь не лежать во гробу сосновом,
а бродить зеленым как хлоропласт,
покуда она не вернет ему слово
и кольцо не отдаст.

Вот пришел, зудит, смертит и смердит,
и совсем его, поганца, не жаль,
только Марджери-то на него глядит
как на святой Грааль.

– Ты ж два месяца шел сюда неживой,
не дышал, не смотрел на хлеб или хлев,
как ты ходишь, чем думаешь (головой?)
и где ты берешь АТФ(*)?

Ты во мне всерьез возбудил интерес,
твой внутренний мир богат, но вполне измерим,
а мы зафиксируем каждый процесс
и потом, конечно, внедрим.

Вновь лаборатория в трудах и борьбе,
у объекта «Вилли» нежизнь – не мед,
а кольцо его Марджери носит в себе
и никогда не вернет.

(*) Аденозинтрифосфат, вещество, в виде которого запасается и переносится почти вся химическая энергия клетки. Универсально для всех живых организмов Земли. Очень черная магия.

ххх

Нас открыла генетика заново –
человечек в своем естестве
с обезьяной и с пальмой банановой
состоит в недалеком родстве.

В этой логике – темной и знаковой –
ты ехидную метку несешь –
люди в мире везде одинаковы,
ни один на других не похож.