(no subject)

[el_d]

К середине дня солнце выедает жизнь из кустарника.
Кружевной желтобрюхий коршун-свистун
висит над линией электропередач.

- Почему под опорами ящики? –
Инженер участка наклоняется
и сдвигает крышку,
открывая солнечному свету – сокровища.

Чашки, круги и узлы закаленного стекла,
все цвета воды – белой, синей, зеленой, черной,
темно-красной – как море на закате…
Коршун-свистун снижается немного,
отражается в них неровным пестрым пятном.

- Это изоляторы. – переводит инженер, -
от телефонных и высоковольтных линий.
Старые. А кладем по традиции.
Когда-то аборигены обнаружили,
что из такого стекла
выходят отличные наконечники для стрел и копий… -
инженер выпрямляется, открывает кошелек,
достает из отделения для мелочи чешуйку-наконечник,
показывает с ладони.
- Да, вот такие, теперь у нас многие носят…
Обереги, народные промыслы.
А тогда они просто забирались на столбы
откручивали и грузили в корзины как яблоки.
Сбор урожая.
Сами понимаете, что творилось с линиями.
Вот и придумали – оставлять.
Пусть берут снизу – хоть не поломают ничего.
Технология сменилась, традиция осталась.

Многоэтажный свист коршуна, кажется,
тоже от чего-то отражается,
звучит почти над самой землей,
почти вровень с ухом…

Инспектор внимательно смотрит на наконечник:
легкий, синеватый, прозрачный по краям,
сразу видно – острый.
Искрится множеством сколов…
Только сколы эти мелкие и образуют узор.
Так не сделать каменным рубилом
по стеклу промышленной закалки.
У аборигенов совсем другая эстетика.
Говорит:

- Аборигены здесь не живут. И не жили.
Даже до белых. Даже до эпидемии.
Мой коллега-аранда отказался сюда ехать.
И меня предупредил.
Все знают – плохое место.
Ваша компания до сих пор делает эти изоляторы,
выдает из расчета ящик за сутки на участок
и проводит расходы по графе
«Техника безопасности».
Хотелось бы посмотреть, кто ими пользуется.

Коршун сверху рассыпает отрывистое, будто переводит.

- Союзники. – пожимает плечами инженер. –
Они мне сразу сказали, что вы человек дотошный,
и просто так не уйдете. –
достает из кармана пару технических очков,
(вторая такая же сдвинута на лоб), -
Надевайте. Сейчас увидите.
Воон там следующий как раз пошел,
справа на пять часов, между холмами.

Без очков между холмами чисто,
нет даже чахлой местной растительности.
В очках – воздух дрожит, как при сильной жаре,
что-то течет, продавливает себя в щель,
объемное, огромное, отражающее поверхностью небо и землю,
и потому невидимое… нет, не поэтому,
потому что глаз не хочет видеть,
мозг не хочет узнавать, но ему придётся,
придётся, когда оно окажется рядом,
а движется очень быстро…

Коршун свистит в небесах: «Тревога»,
этот сигнал узнают все живые континента,
даже те, кто думал, что не знает,
даже те, кто не хочет знать.

- Эта субстанция, - спрашивает инспектор, - она что?
- Концентрированная отрицательная удача, -
вздыхает инженер. – Лихо,
как говорили мои славянские предки.
Здесь и правда плохое место,
весь материк – очень плохое место.
Аборигены, когда сюда пришли,
делали большие лодки, растили бананы,
строили садки для рыбы прямо в реках…
А потом перестали.
Люди, когда попадают под эту штуку,
могут прожить потом... какое-то время.
А техника, даже самая примитивная,
дохнет вся и с концами.

Свист высоко в небе, свист почти над землей,
серые листья кустарника дергаются,
будто над ними пролетает что-то быстрое, что-то легкое,
цветные кончики искрятся,
ловят солнце, уносят его с собой…

- Вот так и уходит на участке пол-ящика в сутки, -
говорит инженер. Добавляет, -
В хорошие сутки.

Туша между холмами, кажется, замедляет движение,
идет пятнами, начинает оседать
и… уменьшаться?

- Да, - кивает инженер, - делят и используют.
И на топливо, и на текстиль.
И едят, пока свежее.
Нам вредно, а им – в самый раз.

Сквозь пленку снова начинают проступать холмы.
Свист затих. Коршун опускается на опору.
На смену ему с соседней взмывает другой.
И под его свистом в полосе отчуждения шевелится трава.

- Спасибо, - инженер берет стеклянный наконечник,
режет тыльную сторону предплечья,
стряхивает кровь.
Капли исчезают, не долетев до земли.
- Им тяжело днем на свету. – говорит инженер, -
Но они все равно выходят.
Не ради добычи, ради нас.

- А как взглянуть на этих ваших… союзников?
- Сдвиньте вниз рычажок на очках.
Инспектор щелкает пластиком.

Хуже той туши, хуже всего на свете, нельзя описать, нельзя вспомнить, но пока видишь, понимаешь – ты знал их всегда, они, вот эти вокруг – то, что приходит к тебе ночью, пьет и вдыхает, и оставляет после себя только черноту, только память о непереносимом ужасе, только длинный свист, который не узнавал раньше…

Коршун свистит «Внимание»…

И все заканчивается, потому что инженер
уже втолкнул рычажок обратно.

- Вот это, - кашляет инспектор, -
вот это вот, это вот – союзники?

- Конечно, союзники, - говорит инженер,
и инспектор ждет, что сейчас ее рот растянется
и из него полезут длинные полупрозрачные зубы…
Но нет, ничего такого.
Перед ним сухощавая женщина в комбинезоне,
вполне красивая на взгляд европейца.

- Они заинтересованы. Если мы уйдем –
к кому они станут приходить во сне?
И потом, - нехорошо улыбается инженер, -
вы плохо понимаете, как мы устроены.
Кошмары всегда были нашими защитниками.