(no subject)

[el_d]

- В тот день граждане из села Рогаткино
(естественно, пожелавшие остаться неизвестными)
ездили в село Дубровку
(за сто километров, другой берег Волги,
понятно, что не за колхозным делом)
и по дороге нашли мешок с хлебом.
Да, так и лежал при дороге,
желтый на желтом.
Может, поэтому до тех пор и не заметили.
Или он от прочих прятался,
а им показался.
С хлебом это бывает.

Сотрудник привычно записывает
за женщиной в сером
или в сизом, или в коричневом,
но таком, пятнистом.
Карандашом размечает на полях комментарии.
Не удивляется недоброму выражению
щучьего лица –
с добром сюда не приходят
даже сельские сплетницы.
Нет таких наивных на двадцатом году советской власти.

- Конечно, попытались забрать,
но не смогли.
Даже поднять не получилось.
(Мешок! Втроем или вчетвером.)
Так, что бросили они его и двинулись дальше.
(Хлеб! Крестьяне, здешние…)

Дальше попалась другая находка:
ведро человечьей крови.
(Откуда знали, что человечьей?
С другой стороны, Поволжье.
Здесь такие вещи не путают.)
Конечно, они не проверяли форму эритроцитов.
(Че-го?)
Но если стоит в ведре на дороге
жидкая, теплая, не свернулась –
то уж конечно не свиная.
И тут уж сделалось ясно: что-то им хотят сказать.
Или другим через них.

Глядят, вдруг стоит старичок.
Ну… такой… Старорежимный.
Жилет на нем важный и картуз как глаженый.
Кроме того, мануфактура вся не та –
за позатого царя водилась такая мануфактура.
(Это что ж за кулак по кантону шастает?)
И говорит им, мол, как сами-то не смекнете?
Мешок хлеба – это урожай будет большой,
не как в прошлом, в тридцать шестом,
а навалом.
Ну и с ведром то же самое. Сами понимаете.

Сказал – и нет его.
Они рассудили: нападут в этом году на Советский Союз.
Иначе такому кровопролитию взяться не с чего,
чтобы аж ведрами черпать.
И всем, конечно, в колхозе рассказали.
Тут промолчишь, так с тобой случится…
или не с тобой, а с семьей.
Ну а я вам говорю.
Вы власть, это и вас касается.

Сотрудник, занятый оформлением протокола,
не видит, что женщина, закончив говорить,
начинает бледнеть, блёкнуть,
стираться из мира и из памяти,
вот сквозь неё уже просвечивает стена,
а вот от неё остается только запись:
Суворовский колхоз, Золотовский кантон,
Республика Немцев Поволжья.
И почему-то мокрый след на табуретке.

На дороге, где до сих пор стоит жестяное ведро,
хотя на самом деле оно не жестяное
и не ведро,
а вот жидкость – та самая…
Оно не морок, оно реальней дороги,
просто располагается в будущем…

Так вот, над тем ведром старик в картузе и говорит:
- Почему они ж меня не убили?
Те крестьяне. Они же местные.
Они же поняли, что я не человек.
Что и я, и мешок – это одно и то же.
Клад заклятый. Все же знают.
Чего проще? Бросили бы в меня топором,
рассыпался бы я на золото-серебро,
взяли бы, пережили тяжелое время…

Старик чуть не плачет. Трудно металлу быть человеком.
И хуже всего, когда срок заклятья истек
и можно бы возвращаться в человеческие руки –
распасться, не знать, не помнить, не отвечать…
а руки не берут.

- Конечно, они все поняли, – вздыхает женщина.
Лицо слишком узкое для колхозницы,
и на коже в моменты волнения
проступают бурые или оливковые пятна… –
Все они поняли.
Даже то, что ты предсказал им вовсе не войну.
Но с золотом и серебром сейчас погибнуть
даже проще, чем без них.
Тебя здесь никто не возьмет.
Даже дети.

Старик садится в пыль. Плечи его дрожат.
Дорожная грязь не пристает к нему.
Плохо быть заклятым кладом.
Люди хотя бы рождаются людьми.

- Не бойся. – говорит женщина, –
Ты пожелал и будет по твоему хотению.
Я про тебя уже и в бригаде болтала,
и в органы донесла.
Вот они как раз совсем ничего не поняли,
но искать шпиона-агитатора пойдут непременно.
Думаю, ты найдешь, как подвернуться
под пулю или приклад.
А уж эти мимо золота-серебра не пройдут, приберут.

Оба знают: ни с опергруппой,
ни с государством от тех денег
не случится ничего хорошего.
В отличие, кстати, от крестьян.
Плохо быть заклятым кладом,
но еще хуже – взять заклятый клад не по правилам.
Впрочем государству и так не светит ничего хорошего.
Как и крестьянам.

- Спасибо, государыня. – кланяется старичок. –
А нельзя ли как-то…
Он смотрит на ведро и не заканчивает просьбу.
Женщина качает головой:
- Мне нечем хотеть.
А тебя ведь даже не Разин заклял,
а случайный дурак с кистенем.
Тебя не хватит – пожелать, чтобы у них обошлось.
Всех наших не хватит, даже если вместе.
Тут ведь и человек не всякий сгодился бы…
Он и был-то один на сто пятьдесят миллионов.
Так что иди, лови опергруппу,
рассыпайся и спи спокойно.

Она уходит, не оборачиваясь,
мелкие брызги высыхают, не долетев до земли,
и старик слышит не ушами,
а звоном своего серебра:
- Лучше бы вам тогда
не убивать моего Емелю.