(no subject)

[el_d]

Так сложилось,
что мне легко представить себя
на месте пятигорского черкеса,
впервые открывшего
«Сказку о мертвой царевне»,
в детстве – когда же еще? –
и обнаружившего, что в этой истории
он даже не враг, а так, объект развлечения,
предмет псовой охоты,
примерно как серые утки.
(В примечаниях дискуссия о том,
относили ли к пятигорским черкесам
всех адыгов или только кабардинцев –
и на кого охотились они сами,
тут есть варианты.)

Ещё легче – уткой,
птицей принципиально несказочной,
неинтересной,
что поделать – серой,
не образующей огромных,
затмевающих небо стай –
и по соображениям безопасности
(если ты перелетная птица, перелетай незаметно),
и от общей нелюбви к толпам
(странной для уток).
Парадоксальная живность –
чрезвычайно вкусная
и столь же распространенная.
Птица степных озер всегда готова
выдвинуться в новый ареал –
хоть в Исландию, хоть в Иран,
хоть в промышленные города Нидерландов.
Предприимчивый вид.
Расчетливый. Злопамятный.
Неугрожаемый, несмотря на всех желающих.
Не отличающий черкеса от богатыря
и не думающий о них, вместе взятых,
ничего хорошего...
уже давно с размаху влетевший
в совершенно другие песни.
Продолжающий движение к югу.
В общем, хоть не бери их в руки,
эти детские книжки.

Тем более, что сказки врут.
Вернее, недоговаривают.
Игла – или стрела – она не в яйце.
В самой утке. Внутри.
Попадает, распадается, начинает прорастать.
Серым металлом проступает на перьях.
Как правило, метаморфоза
не успевает дойти до конца –
век серой утки недолог.
Впрочем – как отличить тех,
кто дотянул, дожил,
от прочего металла в этом небе?

Несложно представить себя серой уткой,
по-прежнему прозаической, тусклой,
аэродинамически совершенной,
наконец вернувшейся в те края,
где когда-то были озера,
были гнездовья.
Но там, конечно, уже давно
ни теремов, ни хозяев.
Ни контекстов.