(no subject)

[el_d]

- В детстве мне всегда казалось,
что сидящая на скале Лорелей
должна расчесывать не волосы,
а хвост.
Потому что так красивее.
А оказалось, что это не хвост.
Щупальцы.
Так-то рейнские спруты почти прозрачны,
но, когда наступает брачный сезон,
самки вылезают на скалы и меняют цвет
на вот этот, тяжелый золотой,
с синими проблесками.
И начинают петь.
Точнее… читать стихи.
Импровизировать.
Самцы слышат, сплываются,
отвечают своей импровизацией...
У лучших появляется шанс оставить потомство.

Сама речь звучит глухо, звучит привычно,
но где-то внутри в ней ходит
какой-то ритм, какой-то звук,
как ветер в трубах завода,
как рыба на глубине.

Все эти истории про рыцарей и рыбаков,
утонувших от любви?
Так пение спрутов – вне нашего слухового диапазона.
Но бывает, что люди все равно что-то воспринимают.
Как вибрацию… как прикосновение к коже.
А любовь и гибель – традиционные темы стихосложения.
Тем более, что у осьминогов
это просто одно понятие.
Так что кто-то вполне мог и услышать,
и поплыть на зов… ну и утонуть, конечно.
Нет, их не заманивают, чтобы сожрать.
То есть, в принципе, спруты могут.
Даже из доспехов извлечь,
если голодны или покажется интересным.
Но в брачный сезон они вообще не едят.
Аппетит отключается.
Раньше самки просто умирали от голода
над первой кладкой.
Так что люди просто тонули.
Пропадали зря.

Ритм логичен, вызывает доверие,
даже мысль о том,
что съеденный умер бы с какой-то пользой,
не вызывает протеста,
не привлекает внимания –
ведь смена ракурса естественна для стихотворения,
не так ли?

Об этом даже не знал никто.
Самцы в это время мало способны
думать о чем-либо, кроме стихов
и этого золотого цвета.
А самки – слепы.
Нет, не от природы.
Десять процентов самок и самцов
ослепляют при рождении.
Остальных самок – после года.
Тогда они могут прожить еще лет пять,
а не мрут после первой кладки.
Ну и кладку дают маленькую.
А те, кого сразу – те живут где-то до сорока.
Но плохо растут и не могут размножаться.
Нечем.

Кажется знакомым… как чувство прикосновения,
как ощущение полета,
у людей тоже есть истории о детях,
которые не становятся взрослыми.

Дело же не в глазах.
У них есть железа – отвечает за рост, за созревание…
И она же убивает их,
как только оставят потомство.
Взрослых самцов – в любом случае.
Год-полтора и все…
Они научились ее отключать,
но там что-то сцеплено со зрением.
И расцепить не вышло.
Пришлось так.
Впрочем, кто из нас не отказался бы от обоняния
или осязания
в обмен на годы и годы жизни?
В общем… те, кто терял зрение сразу,
стали жить долго.
Передавать знания.
Цивилизацию развели.
Да, слепые, да, под водой.
А про то, что у нас кто-то из-за них тонет,
они вообще не ведали,
пока не начали слушать наше радио.

Да, внутри раковины-речи теперь слышна
сентиментальная мелодия тридцатых
из довоенных времен.
Интересно, есть ли у осьминогов
довоенные времена?
И что они поняли о наших?

Они давно его слушают,
как появилось, так и слушают.
Идеи заимствуют.
Поэзию нашу любят.
Гомера переводят заново в каждом поколении.
Завидуют нам…
Так что «Лорелей» они, конечно,
и читали, и перевели.
А потом кто-то сообразил сопоставить географию.
Тогда и убрали зоны размножения
от Шепчущей скалы и прочих заметных мест.
И Рейн перестал течь золотом там,
где это могли увидеть люди.
Входить в контакт? С чего бы?
Они рейнские эндемики.
А все то, что у нас проживало вдоль Рейна,
вряд ли способно вызвать доверие
у вменяемого представителя головоногих.
Собственно, у вменяемого представителя
любого биологического вида.
Так что они скрывались, как могли.

В принципе логично – для хрупкого, разумного вида…
Но для вида любопытного,
способного просочиться куда угодно,
желающего ощупывать, играть, понимать…
Странно, что они не попробовали выйти к нам –
или попробовали?

Но сейчас все, возможно, изменится.
Их очень, очень, интересует
наша генетика.
И наша микрохирургия.
И они возьмут их миром или войной.
Ну да. Железа. Она самая.
Понимаете, они делают замечательную технику.
Приспособили под себя среду.
У них счастливый социум.
Они даже безумное свое любопытство
научились удовлетворять.
В том числе и за наш счет, естественно.
Но… тысячи лет отбора
по умению сочинять и воспринимать стихи.
А писать… писать по-настоящему –
так, чтобы нельзя было не услышать,
невозможно не ответить,
чтобы речь не предусматривала отказа,
несмотря на давно известную цену,
до сих пор
в каждом поколении могут только те,
кто – пусть недолго – был способен видеть.
Был способен любить.

В общем, у них есть мечта
и они вряд ли от нее откажутся.
Да и мы вряд ли сможем отказать им.
Потому что не захотим.

Говорящий замолкает,
и над черным Рейном,
нет, уже над золотым Рейном,
всплывает первая нота.