Баллада Георгия Фёдорова о Науме Коржавине
Apr. 2nd, 2023 05:06 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
el_dи кадровых проблемах советской археологии в 1955 году и далее везде
Текст баллады принадлежит главному действующему в ней лицу, археологу Георгию Борисовичу Федорову(*), а автор сих строк смеет добавить к ней некоторые неуверенные комментарии, проясняющие ряд побочных обстоятельств.
Итак – время действия: 1955 год. XX съезд случится в феврале 1956 года, а пока археолог Фёдоров собирает экспедицию и пристраивает в нее старого друга, вернувшегося из мест многократно отдаленных – Наума Коржавина (арестованного в 1947 и в 1948 высланного в Сибирь за… «чтение стихов идеологически невыдержанного содержания». Уважала советская власть литературу). Вернуться-то он вернулся, но нигде не восстановлен, статус отрицательный, жить где-то надо, есть что-то надо, документы нужны и властям на глаза особенно попадаться неохота – экспедиция отличное место. И в этой и прочей связи возникает проблема.
Федоров: «В его работе в экспедиции был один деликатный момент. Дело в том, что во всех крупных экспедициях тогда, я имею в виду в сталинский период, и в послесталинский, в особенности до ХХ-го съезда, хотя, насколько я представляю себе, да и после ХХ-го съезда эта ситуация сохранялась, во всякой экспедиции обязательно каким-нибудь образом засылался стукач, работник КГБ; ну, кадровый, не кадровый, добровольный стукач. Вот я и подумал: чем мне зашлют неизвестного мне человека, ещё какую-нибудь сволочь отчаянную, лучше-ка я сам себе выберу человека, а подходящий человек у меня на примете был. Это был киевский археолог профессор Виктор Платонович Петров.»
[Комментатор: Самое замечательное в профессоре Викторе Платоновиче Петрове, 1894 года рождения, это то, что в прекрасном 1955 году он с удовольствием готовился копать почвы родины сверху, а не пробивался сквозь них снизу.
Поскольку он сначала посреди второй мировой войны исчез из эвакуации в Уфе, чтобы обнаружиться в Харькове в немецкой форме (естественно, от имени и по поручению), а в 1949 году его «эвакуировали» уже из Мюнхена (американская оккупационная зона), где он занимался совершенно неизвестно – то есть, до сих пор неизвестно – чем (**)… то есть, это помимо литературы, литературоведения, философии, теологии и такой активной политической жизни, что после его исчезновения похищение и/или убийство профессора Петрова приписывали советским органам и ОУН(Б) одновременно, с некоторым перекосом в сторону ОУН(Б).
Сорок девятый год был идеальным просто временем для «возвращения с холода», поскольку и страну в целом, и внутренние ее органы в частности трясло постоянной судорогой и в этой мертвой зыби систематически пропадали люди, куда более укорененные в советской действительности, чем всякая ненаша профессура, вдобавок успевшая за время пребывания на той стороне написать работу «Українські культурні діячі УРСР— жертви большевицького терору» и, что существенно важнее, на той стороне ее и оставить (да, естественно, опубликовали).
В общем, согласно теории вероятности профессору Петрову следовало не застрять в Москве в статусе неизвестно кого без возможности вернуться домой, а находиться в совершенно иных местах. Впрочем, теория вероятности с Виктором Платоновичем, кажется, перестала здороваться при встрече еще в 1919 году, резонно не ожидая от него ничего хорошего.]
Федоров: «Историю его я знаю очень приблизительно, но, насколько я представляю себе, она была такой: Виктор Платонович родился и вырос в Киеве [Комментатор: в Екатеринославе], получил классическое историко-филологическое образование, блестяще знал греческий и латинский языки, увлёкся археологией, и был дельным и толковым археологом. В конце 20-х и начале 30-х годов, когда украинскую интеллигенцию стали сажать, обвиняя её в национализме, то посадили и его.»
[Комментатор: Нет, тогда Виктора Платоновича не посадили, а всего лишь сильно понизили в должности со всем, что в те поры с этим было сопряжено. Впрочем, и это проходило по классу чуда. Судите сами: археолог, этнограф и антрополог, занимавшийся, в числе прочего, местными социальными стратами и узкопрофессиональными сообществами, редактор украинского «Этнографического вестника», а еще тесно общался с украинскими «неоклассиками»… вот все это – и остаться в живых?
Тут имеет смысл просто взять уже упомянутую здесь работу об украинских деятелях культуры, посмотреть, что стало с друзьями, коллегами и врагами профессора Петрова по всем линиям – от литературы до Всеукраинской Академии Наук, и выяснить, что сапером на передовой – много безопаснее. А заодно узнать, что именно вычеркнутое цензурой думал автор о государстве, за которое рисковал жизнью.
Тем не менее, в начале тридцатых его не арестовывали, арестовали только летом 1938 года… и через две недели отпустили за недоказанностью. Повторяю, отпустили, повторяю, за недоказанностью. И нет, никаким сотрудничеством ни с какими органами это объяснить невозможно, в 1938 году это обстоятельство было бы, скорее, отягчающим. Теория вероятности: а я предупреждала.]
Федоров: «Но, так как в начале 30-х годов ещё разбирались, кто и за что сидит, то впоследствии его через два года выпустили. Всё-таки чистокровный русский с украинским националистом как-то не подходит.»
[Комментатор: Тот замечательный ракурс, с которого Федоров излагает весь этот сюжет, показывает, насколько вдребезги забыта была недавняя история даже не потомками, а современниками.]
Федоров: «Но, он уже остался с таким пятном, как отсидевший два года по политической линии. И поэтому его оставили в оккупированной немцами Украине во время войны. Официально он считался исполняющим обязанности редактора газеты харьковского бургомистра, а неофициально у него было две функции: он осуществлял связь городского подполья с партизанским движением и, главное, готовил покушение на Гитлера: в его ставке в России, которая находилась в Виннице, и в Берлине.
Должен сказать, что он, видимо, обе этой функции выполнял довольно успешно, но, покушение на Гитлера сорвалось. Гестапо расстреляло большинство его участников. Виктор Платонович бежал и попал в партизанский отряд имени Берия, состоявший из харьковских энкаведешников. Он показывал мне своё удостоверение тех времён. Оно было напечатано типографской краской на белой шёлковой ленте. Наверху стояло: «Смерть фашистским оккупантам!», дальше – фамилия, имя, отчество и так далее. Почему на шёлке – потому, что эта шёлковая лента вшивается в одежду и при прощупывании она не обнаруживается.»
[Комментатор: Демонстрация шелковки – жестокое действие по отношению к окружающим, с учетом того, что к моменту действия Лаврентий Павлович уже расстрелян, официально перестал существовать в настоящем, будущем и прошлом, и вычеркнут отовсюду, включая Большую Советскую Энциклопедию, где на его месте буквально возник Берингов пролив.
Самой шелковки в распоряжении автора сих строк, естественно, нет, однако, есть копия следующей справки, выданной В.П. Петрову 1950м годом.
«Украинский штаб
Партизанского
движения
20 июня 1950 г.
№ ОК/1237
УДОСТОВЕРЕНИЕ
Выдано тов. Петрову Виктору Платоновичу в том, что он с
10 февраля 1942 г. по 15 мая 1945 г. состоял в партизанском
отряде соединения «им. Берия» в должности бойца.
Выбыл из партизанского отряда в связи с расформированием.
Гербовая печать
Украинского штаба партизанского движения
Начальник отд. кадров
Украинского штаба
партизанского движения /подпись/» (***)
Не знаю, нужно ли объяснять, что в упомянутом реально существовавшем партизанском отряде Петров не воевал ни дня, а так и отступал с немцами до Германии, что не мешало ему тщательно и злорадно упоминать отряд вместе с его невыносимым названием во всех автобиографиях и прочих официальных местах и документах.
Профессор Петров вообще, кажется, старался извлечь из советской жизни максимум доступного удовольствия:
«Про одну из них [историй, связанных с возвращением Петрова] рассказала Т.С.Пассек. В послевоенные годы она была учёным секретарём Института истории материальной культуры (с 1954 г. Института археологии) АН СССР в Москве. В.П. Петрова она знала хорошо, потому что до войны вместе работали на раскопках памятников трипольской культуры (поселение Коломыйщина на Волыни [sic!], 1937–38).
В 1950 она работала у себя в кабинете. В здании в тот день (Институт археологии занимал небольшой дом в Лаврушинском переулке 10), кроме вахтёра, никого не было: полевой сезон, сотрудники разъехались по экспедициям. Неожиданный скрип двери заставил Татьяну Сергеевну оторваться от бумаг. Далее, по её словам, она отреагировала на явление единственно возможным для слабой женщины способом: молниеносно спряталась между тумбами массивного письменного стола. Татьяна Сергеевна опознала в посетителе Виктора Платоновича Петрова. Из советской прессы было ей известно, что он – «мерзкий предатель» и «буржуазный националист» (одна из центральных газет в 1942 опубликовала большую статью о предателях родины и перебежчиках, среди которых был упомянут и В.П. Петров). В полутёмной комнате Т.С.Пассек показалось, что в протянутой руке Петрова – пистолет. Выяснилось – заранее развёрнутое командировочное предписание.
Закончилась комическая ситуация чрезвычайно прозаически: учёному секретарю пришлось вылезти из-под стола и по всем правилам “закрыть” В.П. Петрову предписание, где значилось, что он с такого-то по такое-то число находился в заграничной командировке по делам Внешторга.» (****)
Не удержимся и заметим, что учреждение, якобы отправившее его в командировку, в отличие от отряда имени Берия, было полностью вымышленным.
Еще раз не удержимся и заметим, что, по нашему подозрению, чувство юмора профессора Петрова способствовало его превращению в хтоническую культурную фигуру… в плохом смысле слова(*****), не меньше, чем прочие связанные с ним двусмысленности.]
Федоров: «Ну, и после этого он после войны вернулся опять к своей работе археолога, но и продолжал числиться и за Комитетом Государственной Безопасности. Причём, как мне сказала одна моя ученица, она случайно видела документ, из которого явствовало, что Виктор Платонович был нашим генералом – генералом КГБ или генерал-майором КГБ.»
[Комментатор: Крайне сомнительно – после войны Петрову пришлось начинать научную карьеру чуть ли не с начала, с буквально «младшего научного сотрудника», потому что все его документы были неизвестным образом «утеряны». А когда, годы спустя, ему все же вручили орден, был это орден Отечественной войны первой степени. В общем, карьеры в этом учреждении он не сделал – и, кажется, не делал.
А вот слухи о профессоре Петрове ходили фантастические во все стороны – так что одна из его коллег, как-то увидев его с той стороны стеклянной двери, едва не упала в обморок от ужаса.]
Федоров: «Ну, не знаю, так это или не так. Я, кстати, узнал об этом совсем недавно, через много лет после его смерти. Во всяком случае, я знал тогда, что он был каким-то образом связан с КГБ и знал в то же время, что это человек порядочный, образованный, опытный археолог, и я его пригласил в экспедицию. Он охотно согласился. Я сделал его даже не начальником отряда, а начальником одного из раскопов в одном из отрядов экспедиции. А Коржавин работал в этом же отряде землекопом, рабочим.
Ну и однажды, когда отряд работал в Белгороде-Днестровском, мне Виктор Платонович, когда я приехал в этот отряд, сказал:
«Георгий Борисович! Мне нужно иметь с Вами конфиденциальный разговор».
Я говорю: «Пожалуйста».
Мы ушли на берег днестровского лимана. И он мне говорит:
«Видите, наш уважаемый Эмма» - а Наума Коржавина все звали Эмка. Но Виктор Платонович из деликатности называл его Эмма. – «Наш уважаемый Эмма ставит меня в крайне затруднительное положение».
«А что такое?» - удивился я.
«Понимаете,», - сказал Петров – «он не только сочиняет, пишет и читает, но и повсюду теряет свои стихи отнюдь не ортодоксального содержания. Вот, извольте полюбопытствовать».
И он протянул мне два листка исписанных таким очень характерным, круглым, детским, Эмкиным почерком. Я прочитал и думаю: «Боже ты мой!».
Ну и сказал: «Виктор Платонович, голубчик, вы не расстраивайтесь, не волнуйтесь, я всё улажу!».
После этого я пошёл к Эмке и говорю ему: «Слушай, ты, что ты всюду разбрасываешь свою антисоветчину?».
«Что ты имеешь в виду?» сказал мне Эмка.
Я ответил:
«Ну вот, например, это.» - и показал ему те два листка, которые мне дал Виктор Платонович.
Эмка схватил их и сказал:
«Эти стихи не имеют ко мне никакого отношения.» - и положил их в карман. А потом и говорит мне сердито: «Что ты вообще ко мне привязался? Здесь все свои.».
Я говорю:
«Ну, как тебе сказать, это не совсем так. У нас всё-таки есть сексот в экспедиции.»
«Кто такой?» - встрепенулся Эмка.
Я говорю:
«Виктор Платонович Петров.»
«Витька-партизан (это так они его между собой называли)? Стукач? В жизни не поверю!»
Я говорю: «Нет, придётся поверить!»
«Ах так!» - сказал Эмка. - «Ну, тогда перехожу на сближение! Переведи меня к нему на раскоп!».
Я послушался и перевёл его на раскоп к Петрову. И вот, на одном раскопе сошлись два киевлянина, два человека, влюблённых в русскую поэзию. И стоит ли удивляться тому, что прошло очень немного времени, и они очень подружились и не только во время работы, но и после работы много времени проводили вместе. У них было о чём поговорить, поспорить, и тому подобное. Таким образом, действительно произошёл перелом в их отношениях.
Да, и Виктор Платонович его всячески оберегал, даже пригласил его жить в своей палатке, что с его стороны было, в общем, изрядным подвигом, потому, что Эмка довольно беспорядочный человек, а Виктор Платонович – аккуратист и чистюля и даже на раскоп выходил при галстуке и крахмальном воротничке. Но, во всяком случае, тогда всё кончилось благополучно.»
[Комментатор: Что на самом деле думал обо всей этой ситуации, этих стихах, этом невежестве, этой беспечности и коварных коржавинских маневрах профессор Виктор Платонович Петров, друг и знакомый многих хороших поэтов, он же В. Домонтович – замечательный украинский прозаик-модернист, один из лучших в том столетии (о чем ни Федоров, ни Коржавин, естественно, не знали, потому что об этом – и обо всех прочих обстоятельствах затонувшего материка – Петров распространялся еще меньше, чем о разведке), осталось неизвестным. Не потому что Виктор Платонович был очень вежлив (и даже развлекаться предпочитал про себя, ситуативно), а потому что он вообще о таких вещах сторонним не рассказывал. Никому ничего никогда. Совсем. Не имел такой привычки.
«Я жив, он мертв, о чем нам говорить? Так, кажется, у Верблибена?..»
Или, может быть, наоборот.]
(*) https://proza.ru/2011/05/12/891
(**) Единственный документ, обнаруженный пока по этой линии – украинским историком и архивистом Едуардом Андрющенко – говорит исключительно о «задании» и «боевой работе». https://espreso.tv/news/2021/01/30/znaydeno_dokumentalne_pidtverdzhennya_roboty_pysmennyka_domontovycha_na_rozvidku
(***) Науковий архів ІА НАН України. — Ф. 16. — Оп. 1. — Спр. 269. Оригінал.
Biographistica Ukrainica: зб. наук. праць / НАН України, Нац. б-ка України ім. В.І. Вернадського, Ін-т біографічних досліджень; редкол.: В.І. Попик (відпов. ред.) та інш. — К., 2008. — Вип. 4. С. 316.
https://moodle.znu.edu.ua/pluginfile.php/606795/mod_resource/content/1/%D0%97%D0%91%D0%86%D0%A0%D0%9A%D0%90%20%D0%9D%D0%90%D0%A3%D0%9A%D0%9E%D0%92%D0%98%D0%A5%20%D0%9F%D0%A0%D0%90%D0%A6%D0%AC.pdf
(****) Там же, С. 111 [перевод мой]
(*****) И в этом качестве с удобствами располагается в современной украинской литературе – например, в «Автохтонах» Марии Галиной.
Текст баллады принадлежит главному действующему в ней лицу, археологу Георгию Борисовичу Федорову(*), а автор сих строк смеет добавить к ней некоторые неуверенные комментарии, проясняющие ряд побочных обстоятельств.
Итак – время действия: 1955 год. XX съезд случится в феврале 1956 года, а пока археолог Фёдоров собирает экспедицию и пристраивает в нее старого друга, вернувшегося из мест многократно отдаленных – Наума Коржавина (арестованного в 1947 и в 1948 высланного в Сибирь за… «чтение стихов идеологически невыдержанного содержания». Уважала советская власть литературу). Вернуться-то он вернулся, но нигде не восстановлен, статус отрицательный, жить где-то надо, есть что-то надо, документы нужны и властям на глаза особенно попадаться неохота – экспедиция отличное место. И в этой и прочей связи возникает проблема.
Федоров: «В его работе в экспедиции был один деликатный момент. Дело в том, что во всех крупных экспедициях тогда, я имею в виду в сталинский период, и в послесталинский, в особенности до ХХ-го съезда, хотя, насколько я представляю себе, да и после ХХ-го съезда эта ситуация сохранялась, во всякой экспедиции обязательно каким-нибудь образом засылался стукач, работник КГБ; ну, кадровый, не кадровый, добровольный стукач. Вот я и подумал: чем мне зашлют неизвестного мне человека, ещё какую-нибудь сволочь отчаянную, лучше-ка я сам себе выберу человека, а подходящий человек у меня на примете был. Это был киевский археолог профессор Виктор Платонович Петров.»
[Комментатор: Самое замечательное в профессоре Викторе Платоновиче Петрове, 1894 года рождения, это то, что в прекрасном 1955 году он с удовольствием готовился копать почвы родины сверху, а не пробивался сквозь них снизу.
Поскольку он сначала посреди второй мировой войны исчез из эвакуации в Уфе, чтобы обнаружиться в Харькове в немецкой форме (естественно, от имени и по поручению), а в 1949 году его «эвакуировали» уже из Мюнхена (американская оккупационная зона), где он занимался совершенно неизвестно – то есть, до сих пор неизвестно – чем (**)… то есть, это помимо литературы, литературоведения, философии, теологии и такой активной политической жизни, что после его исчезновения похищение и/или убийство профессора Петрова приписывали советским органам и ОУН(Б) одновременно, с некоторым перекосом в сторону ОУН(Б).
Сорок девятый год был идеальным просто временем для «возвращения с холода», поскольку и страну в целом, и внутренние ее органы в частности трясло постоянной судорогой и в этой мертвой зыби систематически пропадали люди, куда более укорененные в советской действительности, чем всякая ненаша профессура, вдобавок успевшая за время пребывания на той стороне написать работу «Українські культурні діячі УРСР— жертви большевицького терору» и, что существенно важнее, на той стороне ее и оставить (да, естественно, опубликовали).
В общем, согласно теории вероятности профессору Петрову следовало не застрять в Москве в статусе неизвестно кого без возможности вернуться домой, а находиться в совершенно иных местах. Впрочем, теория вероятности с Виктором Платоновичем, кажется, перестала здороваться при встрече еще в 1919 году, резонно не ожидая от него ничего хорошего.]
Федоров: «Историю его я знаю очень приблизительно, но, насколько я представляю себе, она была такой: Виктор Платонович родился и вырос в Киеве [Комментатор: в Екатеринославе], получил классическое историко-филологическое образование, блестяще знал греческий и латинский языки, увлёкся археологией, и был дельным и толковым археологом. В конце 20-х и начале 30-х годов, когда украинскую интеллигенцию стали сажать, обвиняя её в национализме, то посадили и его.»
[Комментатор: Нет, тогда Виктора Платоновича не посадили, а всего лишь сильно понизили в должности со всем, что в те поры с этим было сопряжено. Впрочем, и это проходило по классу чуда. Судите сами: археолог, этнограф и антрополог, занимавшийся, в числе прочего, местными социальными стратами и узкопрофессиональными сообществами, редактор украинского «Этнографического вестника», а еще тесно общался с украинскими «неоклассиками»… вот все это – и остаться в живых?
Тут имеет смысл просто взять уже упомянутую здесь работу об украинских деятелях культуры, посмотреть, что стало с друзьями, коллегами и врагами профессора Петрова по всем линиям – от литературы до Всеукраинской Академии Наук, и выяснить, что сапером на передовой – много безопаснее. А заодно узнать, что именно вычеркнутое цензурой думал автор о государстве, за которое рисковал жизнью.
Тем не менее, в начале тридцатых его не арестовывали, арестовали только летом 1938 года… и через две недели отпустили за недоказанностью. Повторяю, отпустили, повторяю, за недоказанностью. И нет, никаким сотрудничеством ни с какими органами это объяснить невозможно, в 1938 году это обстоятельство было бы, скорее, отягчающим. Теория вероятности: а я предупреждала.]
Федоров: «Но, так как в начале 30-х годов ещё разбирались, кто и за что сидит, то впоследствии его через два года выпустили. Всё-таки чистокровный русский с украинским националистом как-то не подходит.»
[Комментатор: Тот замечательный ракурс, с которого Федоров излагает весь этот сюжет, показывает, насколько вдребезги забыта была недавняя история даже не потомками, а современниками.]
Федоров: «Но, он уже остался с таким пятном, как отсидевший два года по политической линии. И поэтому его оставили в оккупированной немцами Украине во время войны. Официально он считался исполняющим обязанности редактора газеты харьковского бургомистра, а неофициально у него было две функции: он осуществлял связь городского подполья с партизанским движением и, главное, готовил покушение на Гитлера: в его ставке в России, которая находилась в Виннице, и в Берлине.
Должен сказать, что он, видимо, обе этой функции выполнял довольно успешно, но, покушение на Гитлера сорвалось. Гестапо расстреляло большинство его участников. Виктор Платонович бежал и попал в партизанский отряд имени Берия, состоявший из харьковских энкаведешников. Он показывал мне своё удостоверение тех времён. Оно было напечатано типографской краской на белой шёлковой ленте. Наверху стояло: «Смерть фашистским оккупантам!», дальше – фамилия, имя, отчество и так далее. Почему на шёлке – потому, что эта шёлковая лента вшивается в одежду и при прощупывании она не обнаруживается.»
[Комментатор: Демонстрация шелковки – жестокое действие по отношению к окружающим, с учетом того, что к моменту действия Лаврентий Павлович уже расстрелян, официально перестал существовать в настоящем, будущем и прошлом, и вычеркнут отовсюду, включая Большую Советскую Энциклопедию, где на его месте буквально возник Берингов пролив.
Самой шелковки в распоряжении автора сих строк, естественно, нет, однако, есть копия следующей справки, выданной В.П. Петрову 1950м годом.
«Украинский штаб
Партизанского
движения
20 июня 1950 г.
№ ОК/1237
УДОСТОВЕРЕНИЕ
Выдано тов. Петрову Виктору Платоновичу в том, что он с
10 февраля 1942 г. по 15 мая 1945 г. состоял в партизанском
отряде соединения «им. Берия» в должности бойца.
Выбыл из партизанского отряда в связи с расформированием.
Гербовая печать
Украинского штаба партизанского движения
Начальник отд. кадров
Украинского штаба
партизанского движения /подпись/» (***)
Не знаю, нужно ли объяснять, что в упомянутом реально существовавшем партизанском отряде Петров не воевал ни дня, а так и отступал с немцами до Германии, что не мешало ему тщательно и злорадно упоминать отряд вместе с его невыносимым названием во всех автобиографиях и прочих официальных местах и документах.
Профессор Петров вообще, кажется, старался извлечь из советской жизни максимум доступного удовольствия:
«Про одну из них [историй, связанных с возвращением Петрова] рассказала Т.С.Пассек. В послевоенные годы она была учёным секретарём Института истории материальной культуры (с 1954 г. Института археологии) АН СССР в Москве. В.П. Петрова она знала хорошо, потому что до войны вместе работали на раскопках памятников трипольской культуры (поселение Коломыйщина на Волыни [sic!], 1937–38).
В 1950 она работала у себя в кабинете. В здании в тот день (Институт археологии занимал небольшой дом в Лаврушинском переулке 10), кроме вахтёра, никого не было: полевой сезон, сотрудники разъехались по экспедициям. Неожиданный скрип двери заставил Татьяну Сергеевну оторваться от бумаг. Далее, по её словам, она отреагировала на явление единственно возможным для слабой женщины способом: молниеносно спряталась между тумбами массивного письменного стола. Татьяна Сергеевна опознала в посетителе Виктора Платоновича Петрова. Из советской прессы было ей известно, что он – «мерзкий предатель» и «буржуазный националист» (одна из центральных газет в 1942 опубликовала большую статью о предателях родины и перебежчиках, среди которых был упомянут и В.П. Петров). В полутёмной комнате Т.С.Пассек показалось, что в протянутой руке Петрова – пистолет. Выяснилось – заранее развёрнутое командировочное предписание.
Закончилась комическая ситуация чрезвычайно прозаически: учёному секретарю пришлось вылезти из-под стола и по всем правилам “закрыть” В.П. Петрову предписание, где значилось, что он с такого-то по такое-то число находился в заграничной командировке по делам Внешторга.» (****)
Не удержимся и заметим, что учреждение, якобы отправившее его в командировку, в отличие от отряда имени Берия, было полностью вымышленным.
Еще раз не удержимся и заметим, что, по нашему подозрению, чувство юмора профессора Петрова способствовало его превращению в хтоническую культурную фигуру… в плохом смысле слова(*****), не меньше, чем прочие связанные с ним двусмысленности.]
Федоров: «Ну, и после этого он после войны вернулся опять к своей работе археолога, но и продолжал числиться и за Комитетом Государственной Безопасности. Причём, как мне сказала одна моя ученица, она случайно видела документ, из которого явствовало, что Виктор Платонович был нашим генералом – генералом КГБ или генерал-майором КГБ.»
[Комментатор: Крайне сомнительно – после войны Петрову пришлось начинать научную карьеру чуть ли не с начала, с буквально «младшего научного сотрудника», потому что все его документы были неизвестным образом «утеряны». А когда, годы спустя, ему все же вручили орден, был это орден Отечественной войны первой степени. В общем, карьеры в этом учреждении он не сделал – и, кажется, не делал.
А вот слухи о профессоре Петрове ходили фантастические во все стороны – так что одна из его коллег, как-то увидев его с той стороны стеклянной двери, едва не упала в обморок от ужаса.]
Федоров: «Ну, не знаю, так это или не так. Я, кстати, узнал об этом совсем недавно, через много лет после его смерти. Во всяком случае, я знал тогда, что он был каким-то образом связан с КГБ и знал в то же время, что это человек порядочный, образованный, опытный археолог, и я его пригласил в экспедицию. Он охотно согласился. Я сделал его даже не начальником отряда, а начальником одного из раскопов в одном из отрядов экспедиции. А Коржавин работал в этом же отряде землекопом, рабочим.
Ну и однажды, когда отряд работал в Белгороде-Днестровском, мне Виктор Платонович, когда я приехал в этот отряд, сказал:
«Георгий Борисович! Мне нужно иметь с Вами конфиденциальный разговор».
Я говорю: «Пожалуйста».
Мы ушли на берег днестровского лимана. И он мне говорит:
«Видите, наш уважаемый Эмма» - а Наума Коржавина все звали Эмка. Но Виктор Платонович из деликатности называл его Эмма. – «Наш уважаемый Эмма ставит меня в крайне затруднительное положение».
«А что такое?» - удивился я.
«Понимаете,», - сказал Петров – «он не только сочиняет, пишет и читает, но и повсюду теряет свои стихи отнюдь не ортодоксального содержания. Вот, извольте полюбопытствовать».
И он протянул мне два листка исписанных таким очень характерным, круглым, детским, Эмкиным почерком. Я прочитал и думаю: «Боже ты мой!».
Ну и сказал: «Виктор Платонович, голубчик, вы не расстраивайтесь, не волнуйтесь, я всё улажу!».
После этого я пошёл к Эмке и говорю ему: «Слушай, ты, что ты всюду разбрасываешь свою антисоветчину?».
«Что ты имеешь в виду?» сказал мне Эмка.
Я ответил:
«Ну вот, например, это.» - и показал ему те два листка, которые мне дал Виктор Платонович.
Эмка схватил их и сказал:
«Эти стихи не имеют ко мне никакого отношения.» - и положил их в карман. А потом и говорит мне сердито: «Что ты вообще ко мне привязался? Здесь все свои.».
Я говорю:
«Ну, как тебе сказать, это не совсем так. У нас всё-таки есть сексот в экспедиции.»
«Кто такой?» - встрепенулся Эмка.
Я говорю:
«Виктор Платонович Петров.»
«Витька-партизан (это так они его между собой называли)? Стукач? В жизни не поверю!»
Я говорю: «Нет, придётся поверить!»
«Ах так!» - сказал Эмка. - «Ну, тогда перехожу на сближение! Переведи меня к нему на раскоп!».
Я послушался и перевёл его на раскоп к Петрову. И вот, на одном раскопе сошлись два киевлянина, два человека, влюблённых в русскую поэзию. И стоит ли удивляться тому, что прошло очень немного времени, и они очень подружились и не только во время работы, но и после работы много времени проводили вместе. У них было о чём поговорить, поспорить, и тому подобное. Таким образом, действительно произошёл перелом в их отношениях.
Да, и Виктор Платонович его всячески оберегал, даже пригласил его жить в своей палатке, что с его стороны было, в общем, изрядным подвигом, потому, что Эмка довольно беспорядочный человек, а Виктор Платонович – аккуратист и чистюля и даже на раскоп выходил при галстуке и крахмальном воротничке. Но, во всяком случае, тогда всё кончилось благополучно.»
[Комментатор: Что на самом деле думал обо всей этой ситуации, этих стихах, этом невежестве, этой беспечности и коварных коржавинских маневрах профессор Виктор Платонович Петров, друг и знакомый многих хороших поэтов, он же В. Домонтович – замечательный украинский прозаик-модернист, один из лучших в том столетии (о чем ни Федоров, ни Коржавин, естественно, не знали, потому что об этом – и обо всех прочих обстоятельствах затонувшего материка – Петров распространялся еще меньше, чем о разведке), осталось неизвестным. Не потому что Виктор Платонович был очень вежлив (и даже развлекаться предпочитал про себя, ситуативно), а потому что он вообще о таких вещах сторонним не рассказывал. Никому ничего никогда. Совсем. Не имел такой привычки.
«Я жив, он мертв, о чем нам говорить? Так, кажется, у Верблибена?..»
Или, может быть, наоборот.]
(*) https://proza.ru/2011/05/12/891
(**) Единственный документ, обнаруженный пока по этой линии – украинским историком и архивистом Едуардом Андрющенко – говорит исключительно о «задании» и «боевой работе». https://espreso.tv/news/2021/01/30/znaydeno_dokumentalne_pidtverdzhennya_roboty_pysmennyka_domontovycha_na_rozvidku
(***) Науковий архів ІА НАН України. — Ф. 16. — Оп. 1. — Спр. 269. Оригінал.
Biographistica Ukrainica: зб. наук. праць / НАН України, Нац. б-ка України ім. В.І. Вернадського, Ін-т біографічних досліджень; редкол.: В.І. Попик (відпов. ред.) та інш. — К., 2008. — Вип. 4. С. 316.
https://moodle.znu.edu.ua/pluginfile.php/606795/mod_resource/content/1/%D0%97%D0%91%D0%86%D0%A0%D0%9A%D0%90%20%D0%9D%D0%90%D0%A3%D0%9A%D0%9E%D0%92%D0%98%D0%A5%20%D0%9F%D0%A0%D0%90%D0%A6%D0%AC.pdf
(****) Там же, С. 111 [перевод мой]
(*****) И в этом качестве с удобствами располагается в современной украинской литературе – например, в «Автохтонах» Марии Галиной.
