Баллада о мелком шрифте гражданской войны
Nov. 27th, 2022 05:01 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
el_dи теории вероятности в пределах одной редакции
исправленная, дополненная
Всеволод Вячеславович Иванов, крайне интересный прозаик, участник объединения "Серапионовы братья" и автор знаменитой повести «Бронепоезд 14-69», согласно советской Краткой Литературной Энциклопедии, в литературу вошел в бессмертном 1919 году. "Первая книга «Рогульки» (1919) набрана и отпечатана самим Ивановым в типографии омской газеты «Вперед»".
При жизни Иванова попытки написать реальный комментарий к процитированной выше строчке принадлежали бы к совершенно определенному и крайне популярному жанру. Доноса.
Просто потому, что в 1919 году омская газета «Вперед!», была омской только по периодической ее географической принадлежности. А по существу своему являлась она газетой фронтовой, располагалась в поезде вместе с типографией и сотрудниками и работала с колес – то стояла в подходящем тупике, то ездила, прицепляясь к чему получится по военной надобности и возможности. Собственно, в выходных данных книжки значилось: «Типография „Вперед“. Д. Армия. Вагоны № 216 и 521» - с точностью, значит, до вагона.
Напоминаю, что в 1919 году Омск был столицей адмирала Колчака. Соответственно, и «д» - то есть «действующая» - армия, и газета были ярко выраженно белыми(*).
Заведовал газетой, в числе множества прочих вещей, некий полковник Янчевецкий, впоследствии - Василий Григорьевич Ян, лауреат Сталинской премии (в общем, совершенно кому попало выдавали паспорта в этом отделении, а вы говорите «был порядок»).
Отношение полковника к большевикам и всему к ним прилагающемуся можно было определить легко(**). На момент октябрьского переворота находился он в Румынии, по казенной надобности. Для того, чтобы оказаться в эмиграции, никаких усилий прилагать было не нужно – журналист Янчевецкий тут же получил несколько предложений от иностранных телеграфных агентств – а, чтобы вернуться, да еще с семьей, да при этом уцелеть, усилия и удача потребовались бы очень значительные. Сами можете представить себе силу чувства, которое проволокло господина Янчевецкого через границы, линии фронта и все крайне пересеченные свойства местности до самого Омска, а потом увлекло в армию и, вдобавок, толкнуло под руку разводить газету и приобрести для этого ту самую передвижную типографию, в том числе и на собственные деньги. Ну и, естественно, озаботиться подобающим составом сотрудников редакции. Вот по последнему пункту проходил и Иванов.
Разнообразные мемуаристы и борцы с царским прошлым, обзывавшие Янчевецкого "контрразведчиком", по нашему рассуждению, делали это совершенно зря, поскольку до несчастья он проходил по ровно противоположному ведомству (откуда и Румыния).
(Когда рухнул фронт и погибли вместе с ним и поезд, и типография, и многое другое, полковник с семьей из катастрофы расточился. На ту сторону, однако, не ушел, а вместо этого аккуратно выстроил себе по тихим углам с нуля напрочь невинную биографию. И потом до самого 1941 года, когда вступил все же в Союз писателей, держался от советской власти и всех ее зрительных и хватательных органов на приличествующем расстоянии. Свою тоску по нормальному человеческому сообществу, а также представление о том, как следует вести себя, когда вокруг внезапно начинается Большая История, то есть конец света, вкладывал в исторические романы… кажется, тем и понравившиеся целевой и напрочь нецелевой аудитории с точностью до Сталинской премии включительно.)
Но вернемся к типографии. Есть мнение, что в оной неразъясненной газете левый социалист и даже как бы красногвардеец Иванов скрывался в лучшем случае от колчаковской мобилизации, а в худшем – от ареста. В дальнейшем появилась даже идея, что он и вовсе использовал типографские ее мощности на дело революции. Почему нет, бывали в гражданскую войну и не такие маневры. Тем более, что в белой прессе имелся тогда тезка Вс. Иванова (с которым его регулярно и путали и в ходе одной такой путаницы чуть не расстреляли) – и прятаться было за кем.
Мешает одно обстоятельство. В то же самое время некто, пожелавший остаться неизвестным, печатал под псевдонимом «Вс. Тараканов» фронтовые очерки и заметки в "Сибирском казаке" (и не только там) - и публикации эти (при явной жалости, испытываемой автором ко всем сторонам конфликта, а особо - к застрявшему между ними мирному населению) никаких, опять же, сомнений в позиции автора не оставляли: ужас ужасом, а воевать надо.
А если спросите вы, какая связь между Ивановым и Таракановым, где имение, где наводнение... так те пресловутые "Рогульки", лично автором набранные, они выглядели как?
На обложке значилось следующее: «Всеволод Тараканов. Рогульки. 1919»
Дьявол в деталях потому что.
Еще интересней в этом смысле дневниковая запись Иванова от 23 июля 1942 года:
«Сегодня вспомнил, что перед падением Колчака полковник Янчевецкий, в поезде коего «Вперед» и газете такого же названия я работал наборщиком и писал статьи, представил меня к «Георгию третьей степени»».
Поскольку «георгиев» ни за набор, ни за статьи не давали, а давали только за совершенно определенные действия, очень интересно, на что ж такое серьезное ползучая типография в тот раз наехала.
Но это запись в личном дневнике, до которой доброхоты добраться в те поры не могли (без вмешательства соответствующих органов). До Тараканова могли – но не добрались, исследовательских качеств не хватило. А вот до работы в газете «Вперед!» все же добрались и реальный комментарий – в обычном для раннесоветской власти формате – на сей предмет писали очень упорно и в самые неожиданные инстанции.
И вот здесь в деталях размещается уже не дьявол, ангел в них размещается, особо крупный и шестикрылый, серафим, вероятно.
Потому что из той редакции, помимо Иванова и Янчевецкого, встретившихся потом в Москве (был, был в библиотеке Василия Яна сборник рассказов Иванова 1923 года издания с дарственной надписью), не только уцелели, но и впоследствии так или иначе друг с другом пересекались еще: корректор (Николай Анов),
иллюстратор (Евгений Спасский – потом рисовал иллюстрации к «Чингис-хану»)
и военный корреспондент (Борис Четвериков).
Всем им доводилось попадать в разных масштабов неприятности, в том числе, серьезные и весьма. И ничего. Когда в 1939 году (как раз из-за тех реальных комментариев) советский писатель Иванов объяснительную лично Сталину писал о том, как он, красногвардеец, в той газете оказался – он редактора даже по имени не назвал(***), не то чтобы кого другого упомянуть.
Конечно, наличествовал тут большой элемент везения (включавший товарища Сталина лично). Примени кто достаточную силу, все могло сложиться и иначе. Но ведь сколько было доносов, конфликтов, писем, выступлений – опасных, бессмысленных, против собственных интересов – и без применения силы с чьей-либо стороны, просто под давлением среды, общественного психоза и личных качеств… Да и болтовни не к месту, да и похвальбы невовремя. А тут никто, ничего. Ни от страха, ни по глупости, ни от зависти, ни по злобе. Вокруг суббота – а тут все еще четверг. Максимум – сборник подписать «в память сибирских наших дней». Да уж, в память.
То ли место такое заколдованное было – газета «Вперед!», то ли будущий Василий Ян по должности или от природы хорошо разбирался не только в журналистах и исторических лицах.
(*) Собственно, с точки зрения прочей белой прессы газета «Вперед!» отличалась резкостью несколько избыточной.
(**) Сила чувства была такова, что полковник, сам придерживаясь взглядов, скорее, правых, полагал, что допускать следует существование любых партий, кроме (б) - «Нужно не отталкивать тех лиц и те партии, которые уже ведут борьбу, уже сорганизованы. Большевизм слишком грозное явление, чтобы презирать и отталкивать всякую помощь в общей борьбе против него»
(***) «[Сорокин] предложил мне поступить в типографию „Вперед“, выпускавшую такую же, под тем же названием, колчаковскую газетку. Я поступил туда, будучи представлен редактору как писатель-наборщик. Газетка выходила в количестве 500 экземп. Не подумайте, что малым тиражом пытаюсь снизить свою вину. Она так же громадна и так же мучит меня эти двадцать лет, как если б я писал в „Тан“ или „Таймc“. Словом, редактор попросил написать ему рассказ, затем статью. Я не хотел показывать ему, что не хочу или что я бывший красный, да и по совести говоря, я устал и замучился. К тому же и семейная моя жизнь была не сладка. Словом, я написал в эту газетку несколько статей, антисоветских, и один или два рассказа. Позже, в этой же типографии, я сам набрал и напечатал книжку своих рассказов, но ни одной статьи и рассказа из тех, о которых я говорю, я не включил. Это легко проверить, так как эта книжка у меня имеется. И опять-таки я не хочу этим снижать своей вины, а просто указываю на то, что я и тогда чувствовал свое паденье. Больше за мной никаких антисоветских поступков не числится.»
исправленная, дополненная
Всеволод Вячеславович Иванов, крайне интересный прозаик, участник объединения "Серапионовы братья" и автор знаменитой повести «Бронепоезд 14-69», согласно советской Краткой Литературной Энциклопедии, в литературу вошел в бессмертном 1919 году. "Первая книга «Рогульки» (1919) набрана и отпечатана самим Ивановым в типографии омской газеты «Вперед»".
При жизни Иванова попытки написать реальный комментарий к процитированной выше строчке принадлежали бы к совершенно определенному и крайне популярному жанру. Доноса.
Просто потому, что в 1919 году омская газета «Вперед!», была омской только по периодической ее географической принадлежности. А по существу своему являлась она газетой фронтовой, располагалась в поезде вместе с типографией и сотрудниками и работала с колес – то стояла в подходящем тупике, то ездила, прицепляясь к чему получится по военной надобности и возможности. Собственно, в выходных данных книжки значилось: «Типография „Вперед“. Д. Армия. Вагоны № 216 и 521» - с точностью, значит, до вагона.
Напоминаю, что в 1919 году Омск был столицей адмирала Колчака. Соответственно, и «д» - то есть «действующая» - армия, и газета были ярко выраженно белыми(*).
Заведовал газетой, в числе множества прочих вещей, некий полковник Янчевецкий, впоследствии - Василий Григорьевич Ян, лауреат Сталинской премии (в общем, совершенно кому попало выдавали паспорта в этом отделении, а вы говорите «был порядок»).
Отношение полковника к большевикам и всему к ним прилагающемуся можно было определить легко(**). На момент октябрьского переворота находился он в Румынии, по казенной надобности. Для того, чтобы оказаться в эмиграции, никаких усилий прилагать было не нужно – журналист Янчевецкий тут же получил несколько предложений от иностранных телеграфных агентств – а, чтобы вернуться, да еще с семьей, да при этом уцелеть, усилия и удача потребовались бы очень значительные. Сами можете представить себе силу чувства, которое проволокло господина Янчевецкого через границы, линии фронта и все крайне пересеченные свойства местности до самого Омска, а потом увлекло в армию и, вдобавок, толкнуло под руку разводить газету и приобрести для этого ту самую передвижную типографию, в том числе и на собственные деньги. Ну и, естественно, озаботиться подобающим составом сотрудников редакции. Вот по последнему пункту проходил и Иванов.
Разнообразные мемуаристы и борцы с царским прошлым, обзывавшие Янчевецкого "контрразведчиком", по нашему рассуждению, делали это совершенно зря, поскольку до несчастья он проходил по ровно противоположному ведомству (откуда и Румыния).
(Когда рухнул фронт и погибли вместе с ним и поезд, и типография, и многое другое, полковник с семьей из катастрофы расточился. На ту сторону, однако, не ушел, а вместо этого аккуратно выстроил себе по тихим углам с нуля напрочь невинную биографию. И потом до самого 1941 года, когда вступил все же в Союз писателей, держался от советской власти и всех ее зрительных и хватательных органов на приличествующем расстоянии. Свою тоску по нормальному человеческому сообществу, а также представление о том, как следует вести себя, когда вокруг внезапно начинается Большая История, то есть конец света, вкладывал в исторические романы… кажется, тем и понравившиеся целевой и напрочь нецелевой аудитории с точностью до Сталинской премии включительно.)
Но вернемся к типографии. Есть мнение, что в оной неразъясненной газете левый социалист и даже как бы красногвардеец Иванов скрывался в лучшем случае от колчаковской мобилизации, а в худшем – от ареста. В дальнейшем появилась даже идея, что он и вовсе использовал типографские ее мощности на дело революции. Почему нет, бывали в гражданскую войну и не такие маневры. Тем более, что в белой прессе имелся тогда тезка Вс. Иванова (с которым его регулярно и путали и в ходе одной такой путаницы чуть не расстреляли) – и прятаться было за кем.
Мешает одно обстоятельство. В то же самое время некто, пожелавший остаться неизвестным, печатал под псевдонимом «Вс. Тараканов» фронтовые очерки и заметки в "Сибирском казаке" (и не только там) - и публикации эти (при явной жалости, испытываемой автором ко всем сторонам конфликта, а особо - к застрявшему между ними мирному населению) никаких, опять же, сомнений в позиции автора не оставляли: ужас ужасом, а воевать надо.
А если спросите вы, какая связь между Ивановым и Таракановым, где имение, где наводнение... так те пресловутые "Рогульки", лично автором набранные, они выглядели как?
На обложке значилось следующее: «Всеволод Тараканов. Рогульки. 1919»
Дьявол в деталях потому что.
Еще интересней в этом смысле дневниковая запись Иванова от 23 июля 1942 года:
«Сегодня вспомнил, что перед падением Колчака полковник Янчевецкий, в поезде коего «Вперед» и газете такого же названия я работал наборщиком и писал статьи, представил меня к «Георгию третьей степени»».
Поскольку «георгиев» ни за набор, ни за статьи не давали, а давали только за совершенно определенные действия, очень интересно, на что ж такое серьезное ползучая типография в тот раз наехала.
Но это запись в личном дневнике, до которой доброхоты добраться в те поры не могли (без вмешательства соответствующих органов). До Тараканова могли – но не добрались, исследовательских качеств не хватило. А вот до работы в газете «Вперед!» все же добрались и реальный комментарий – в обычном для раннесоветской власти формате – на сей предмет писали очень упорно и в самые неожиданные инстанции.
И вот здесь в деталях размещается уже не дьявол, ангел в них размещается, особо крупный и шестикрылый, серафим, вероятно.
Потому что из той редакции, помимо Иванова и Янчевецкого, встретившихся потом в Москве (был, был в библиотеке Василия Яна сборник рассказов Иванова 1923 года издания с дарственной надписью), не только уцелели, но и впоследствии так или иначе друг с другом пересекались еще: корректор (Николай Анов),
иллюстратор (Евгений Спасский – потом рисовал иллюстрации к «Чингис-хану»)
и военный корреспондент (Борис Четвериков).
Всем им доводилось попадать в разных масштабов неприятности, в том числе, серьезные и весьма. И ничего. Когда в 1939 году (как раз из-за тех реальных комментариев) советский писатель Иванов объяснительную лично Сталину писал о том, как он, красногвардеец, в той газете оказался – он редактора даже по имени не назвал(***), не то чтобы кого другого упомянуть.
Конечно, наличествовал тут большой элемент везения (включавший товарища Сталина лично). Примени кто достаточную силу, все могло сложиться и иначе. Но ведь сколько было доносов, конфликтов, писем, выступлений – опасных, бессмысленных, против собственных интересов – и без применения силы с чьей-либо стороны, просто под давлением среды, общественного психоза и личных качеств… Да и болтовни не к месту, да и похвальбы невовремя. А тут никто, ничего. Ни от страха, ни по глупости, ни от зависти, ни по злобе. Вокруг суббота – а тут все еще четверг. Максимум – сборник подписать «в память сибирских наших дней». Да уж, в память.
То ли место такое заколдованное было – газета «Вперед!», то ли будущий Василий Ян по должности или от природы хорошо разбирался не только в журналистах и исторических лицах.
(*) Собственно, с точки зрения прочей белой прессы газета «Вперед!» отличалась резкостью несколько избыточной.
(**) Сила чувства была такова, что полковник, сам придерживаясь взглядов, скорее, правых, полагал, что допускать следует существование любых партий, кроме (б) - «Нужно не отталкивать тех лиц и те партии, которые уже ведут борьбу, уже сорганизованы. Большевизм слишком грозное явление, чтобы презирать и отталкивать всякую помощь в общей борьбе против него»
(***) «[Сорокин] предложил мне поступить в типографию „Вперед“, выпускавшую такую же, под тем же названием, колчаковскую газетку. Я поступил туда, будучи представлен редактору как писатель-наборщик. Газетка выходила в количестве 500 экземп. Не подумайте, что малым тиражом пытаюсь снизить свою вину. Она так же громадна и так же мучит меня эти двадцать лет, как если б я писал в „Тан“ или „Таймc“. Словом, редактор попросил написать ему рассказ, затем статью. Я не хотел показывать ему, что не хочу или что я бывший красный, да и по совести говоря, я устал и замучился. К тому же и семейная моя жизнь была не сладка. Словом, я написал в эту газетку несколько статей, антисоветских, и один или два рассказа. Позже, в этой же типографии, я сам набрал и напечатал книжку своих рассказов, но ни одной статьи и рассказа из тех, о которых я говорю, я не включил. Это легко проверить, так как эта книжка у меня имеется. И опять-таки я не хочу этим снижать своей вины, а просто указываю на то, что я и тогда чувствовал свое паденье. Больше за мной никаких антисоветских поступков не числится.»
