![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
el_dчасть третья: театральная
А у театра кабуки, как и у кукольного театра (откуда все и пошло) – сложные взаимоотношения с цензурой. Поскольку цензура неуклонно следит за порядком и благочинием – и потому запрещает всякое издевательство над относительно недавними историческими лицами, почтенными историческими лицами вообще, всякую реакцию на события современные, злобу дня как таковую, в общем, все, до чего конфуциански додумается, то и запрещает. А платежеспособное население, наоборот, желает все это видеть – и побольше, пожалуйста. А авторы – они художники и у них фантазия. Выход? Смещаем действие во времени, меняем имена (так что Хасиба Хидэёси становится, например, Масибой Хисаёси) и обстоятельства, добавляем компонентов из других популярных историй и всего, что музыкой и талантом навеяло, творчески взбалтываем. Полученную кашицу...
К описанному выше сэндайскому эпизоду это тоже относится. Месть _крестьянских девочек_ за отца, зарубленного самураем? Если это не злоба дня, то что ж у нас злоба дня – каркает цензура в головах всех вокруг. На сцену выходит творческая взбивалка.
Результат примерно таков:
«История Сироиси и новая повесть о Великом Мире» (Go-Taihieiki Shiraishi-banashi)
Пьеса кукольного театра 1780 года, переделанная для кабуки в том же году (авторы – спасибо umbloo - Утэй Эмба, Кидзё: Таро: и Ё: Ё:дай)
В пьесе 11 актов, нужная нам сюжетная линия начинается с 7 (он же один из немногих, что до сих пор ставится).
Теперь история мести, начинается не в Сироиси, а в Эдо, в заведении Дайкоку-я, посреди веселого квартала Новая Ёсивара.
Тут сразу же влезает автор сих заметок с радостным комментарием, что в реальности все должно бы происходить никак не позже 1651 года – дальше станет ясно, почему – а старая Ёсивара прекратила свое существование только в 1657, сгорела в большом эдосском пожаре – тогда-то в излучине реки и заложили Новую. То есть, на время действия пьесы её _место_ действия еще не существует как таковое. Что вполне логично стыкуется со всем остальным. Поскольку, на самом деле, на объявленный момент действия не существовало не только заведения и квартала, но и города Эдо, заведшегося на этом месте по тогугавину велению, тоётомину хотению как раз после пресловутой Одавары 1590 года разлива. А в пьесе... XIV век, когда на месте того Эдо было одно болото. Представьте себе, представьте себе. «Повесть о Великом Мире», да. (*)
Представьте себе также, что отец девочек, на самом деле, вовсе не крестьянин. В пьесе, то есть. Он верный вассал того самого не менее верного императорского вассала Кусуноки Масасигэ, того самого – ну а после гибели господина, ничего не поделаешь, стал ронином, потом – семью-то кормить надо – сел на землю... но и в крестьянстве не преуспел, потом заболела жена, потом он не смог заплатить налог и попал в тюрьму – в конце концов, старшая дочь, чтобы помочь семье, продала себя в веселый дом.
И вот она-то как раз преуспела. Миягино, куртизанка высшего ранга, слава своего заведения – все дамы ниже этажом носят имена по первому слогу ее имени. С началом сцены она выходит из ванной – и ей тут же рассказывают, что приходил книгоноша, принес последний том знаменитой истории о мести за отца и что в доме новая служанка – а у нее жуткий дикарский выговор. Служанку приводят показать, ее акцентом и правда дрова рубить можно (**), девицы смеются... а Миягино недовольна их весельем и начинает «переводить» - она-то как раз все понимает «чего не подхватишь от клиентов». А служанка и правда пришла из северного захолустья в столицу, искать сестру, которую не видела с тех пор, как ей было пять. Искать. Куртизанку. В Ёсиваре. Иголку в стоге сена не пробовали?
Потом куртизанка выпроваживает свиту, они остаются с девочкой одни – и куртизанка спрашивает служанку, из какой та деревни... ах оттуда... а не знаешь ли человека по имени Ёмосаку – твой отец? Так ты моя сестрица?
Служанка поражена, но осторожно спрашивает – а есть ли у тебя одна вещица, у моей старшей сестры должна быть. Есть, как не быть – амулет из храма бога войны в Кавати, обозначающий принадлежность к роду, служившему семье Кусуноки. И у служанки такой же. Ура.
Ура - как бы не так. Не успев обнять сестру, служанка сообщает – их отец мертв. Зарубил его тамошний самурай Сига Дайсити – он же местный судья. А поскольку он судья, то со справедливостью плохо. Мать от горя умерла... а она сама пошла в столицу искать сестру.
Туда же, вроде бы, направился бывший жених Миягино, к которому она мечтала вернуться, когда истечет срок контракта.
Поговорив и поплакав, сестры решают, подобно героям книги, отомстить за отца – разве он не был доблестным воином? – а первым делом – сбежать из заведения. Однако на выходе их ловит подслушивавший хозяин – Сороку. Ловит девиц, не дает себя убить – и объясняет, что затея их – бестолковая. Не вообще бестолковая, а в этом виде. Вообще она правильная, потому что дело – горестное и он им так сочувствовал, что аж трубку не тем концом в рот засунул, подслушивая. Но подумайте же, девочки. Вы женщины, оружием не владеете, ни семьи, ни дома, ни средств. Вы ж до него, бедные, не доберетесь, а доберетесь – навредить не сможете. Осознали? Ну и ладушки. Что вам стоит сделать? Вдохнуть, выдохнуть, остыть и подумать. А чтобы вы не боялись, что это ловушка или что, я вам прямо сейчас открепительный документ напишу, что ничего вы мне не должны и можете уйти в любое время. Вот он, документ.
Ура. То есть увы, но ура.
А кто будет девиц обучать? Воинскому делу, чтоб они, добравшись до убийцы, могли ему причинить, что положено? Ну никто иной, как знаменитый мастер фехтования Удзи Дзёсэцу (никого не напоминает?), у которого прямо сейчас в котелке варится что? Заговор. Тот самый, который так неудачно (с точки зрения заговорщиков) и удачно (с точки зрения сёгуната и жителей трех неподожженных городов) провалился в 1651 – когда Эдо уже был, а новой Ёсивары еще не было...
Естественно, заканчивалась эта история совершенно счастливым финалом.
Вот таким.
Злодея-самурая прихватил местный владетель, девицы добились поединка, чем научились (то, что справа – это боевой серп с цепью) – и все было хорошо у всех, кроме заговорщиков, которые на то и герои исторически-трагической части, чтобы им не везло в жизни.
(*)«Повесть о Великом Мире» - «воинская повесть», написанная в конце 14 века о тогдашней многолетней войне всех против всех – в том числе и о неоднократно упоминавшемся Кусуноки Масасигэ.
(**) в английском переводе пьесы из нее сделали полную Элизу Дулитл.
Часть последняя: машина времени в действии
Да, по самому названию вышеизложенной пьесы можно судить о том, что действие происходило в Сироиси... где в 14 веке, ясное дело, еще не было никакого Сироиси. Но логике театра это безразлично – исходный сюжет базировался там, значит все. А кто у нас держит замок Сироиси на памяти невесть скольких поколений авторов и зрителей, то есть всегда? Катакура Кодзюро. А поскольку так зовут любого главу рода, то уж счесть, что это один и тот же человек – проще простого и никакой профессор Фоменко для того не нужен. А чьим вассалом является Катакура Кодзюро как таковой (во всяком случае первые два экземпляра серии)? Господина дракона и никак иначе. Не бывает иначе. Вот попробуйте, например, рассоединить у людей в головах графа Рошфора и господина кардинала... не получится. (Помянешь участие некоего Анри де Рошфора в делах Парижской коммуны – и сразу окружающие интересуются, а куда в тот момент смотрел Ришелье.) Так что господин дракон тоже с удобствами переезжает в 14 век (*) – тем более, что его как раз род на том же месте в те времена и сидел (**) – и тем более, что сюжету категорически требуется князь, который возьмет и санкционирует социально и юридически невозможный поединок, а господин дракон, как известно, на законы, традиции и обычаи с удовольствием смотрел слепым правым глазом, даже в ситуациях куда более чреватых. В общем, завелся так, что не выселишь.
А насколько не выселишь, вы сейчас поймете.
1906 год, господин Уолтер Денинг, японист, много лет проживший в стране, а также автор знаменитой книги о господине регенте Тоётоми, не о ком-нибудь, публикует «Рассказы Стародавней Японии» в нескольких томах. Честно отмечая, что в первоисточниках история местами приукрашена вымыслом... но вымысел тоже японский, так что тоже интересен.
И вот рассказывает он в числе прочего историю о Юи Сёсэцу и его заговоре (со всеми фиоритурами (***)) – а затем делает лирическое отступление... к той самой мести. И зовут у него девиц как в пьесах – Миягино и Синобу (а не Суми и Така, как называют их японские словари). Отец-самурай, 14 век и тень дома Кусуноки вылетели из повествования, видимо за явным неправдоподобием – зато имя убийцы взято из пьесы и 1723 год как время действия тоже потерялся по дороге. Зато появилась причина убийства – во время прополки риса маленькая Синобу неосторожно выбросила на дорогу сколько-то сорняков и грязи – и запачкала хакама путешествующему самураю. Ну а тот, значит, впал в безутешное состояние из-за испорченной одежды и, пребывая в оном, отца девочек и зарубил – как ответственного за безобразие.
А девочки отправились в Эдо, минуя, конечно же, веселый квартал – прямо в лучшую школу фехтования. Ну а мастер им посочувствовал – как-никак сам родился крестьянином -, взял, четыре года кормил, научил владеть нагинатой, боевым серпом и сюрикэнами и дал провожатых до Сироиси. Далее по тексту, Катакура Кодзюро, его сеньор Датэ Масамунэ, поединок – причем то, что девушки дерутся по очереди, согласно Денингу – идея лично персонально господина дракона, а злодейский злодей тайком надел кольчугу, но был изобличен и разоблачен во всех смыслах... Удачная правая месть с кровавыми подробностями (два сюрикэна в глаза негодяю, отсеченные руки), а затем удовлетворенные девушки сообщают собравшимся (а тут их уже толпою готовы в жены звать за героическую почтительность), что уходят в монахини, молиться за батюшку. Занавес.
Все это, по мнению Денинга (и с ссылкой на источники), происходит в 1640 году.
Ладно, авторы пьес дзёрури и кабуки – им век туда, век сюда – ничего страшного. Но американский-то историк, изучавший биографию Тайко, прекрасно знающий, кто у нас такой господин дракон и не очень хорошо к нему относящийся, по логике, должен бы знать, что в 1640 году Датэ Масамунэ, которого он упорно называет по имени, мог следить за этим поединком только с того света. И за разрешением к нему пришлось бы обращаться туда же. Уже четыре года как. (****) Однако, обаяние ситуации таково, что состыковать две известные ему даты специалисту не приходит в голову даже во второй редакции. Господин дракон неумолимо вселился в историю в качестве одного из авторов единственного в ней хэппи-энда.
Да, а что же с головой Сёсэцу, про которую мы вам обещали рассказать? Так вот, «Рассказы Стародавней Японии» приподнимают завесу над этой тайной. Оказывается, Миягино и Синобу, давно уже к тому времени монахини в Камакуре, услыхав о мятеже, поспешили на место – и не добившись от властей разрешения похоронить благодетеля, ночью воспользовались его уроками, просочились на «выставку», украли голову и сдали ее по назначению в прикладбищенский монастырь. А сами поселились около – опять же, молиться – таким образом отплатив фехтовальщику за его доброту.
Миф сформировался и пересек границы страны.
И если вы случайно наткнетесь на их историю в справочнике или в сети – то часто даже источники, указывающие год исходных событий 1723тьим, вписывают туда господина дракона, а далее поясняют, что впоследствии – или впоследствии по слухам – девицы присоединились к мятежу Юи Сёсэцу. Да так убедительно пишут, что я, вот, думаю - голову-то все-таки кто-то да украл...
(*) И, кстати, поддерживал ту же сторону, что и трансформировавшийся в самурая отец девочек
(**) А если вы думаете, что в европейской литературе с хронологией было хоть на йоту лучше, то прошу познакомиться с Песнью о Нибелунгах и Теодорихом Амалунгом, верным вассалом и лучшим воином... Аттилы. (И не будем представлять себе, что сказали бы о такой комбинации оба, потому что экран испепелится.)
(***) Вполне возможно, полагаясь в этом на исторический роман "Кэйан тайхэйки", до которого добраться не удалось.
(***) Хотя с тогдашнего Катакуры Кодзюро, который номер два, Катакура Сигэцуна по прозвищу «Демон», вполне сталось бы туда обратиться – и вряд ли бы ему там отказали.
А у театра кабуки, как и у кукольного театра (откуда все и пошло) – сложные взаимоотношения с цензурой. Поскольку цензура неуклонно следит за порядком и благочинием – и потому запрещает всякое издевательство над относительно недавними историческими лицами, почтенными историческими лицами вообще, всякую реакцию на события современные, злобу дня как таковую, в общем, все, до чего конфуциански додумается, то и запрещает. А платежеспособное население, наоборот, желает все это видеть – и побольше, пожалуйста. А авторы – они художники и у них фантазия. Выход? Смещаем действие во времени, меняем имена (так что Хасиба Хидэёси становится, например, Масибой Хисаёси) и обстоятельства, добавляем компонентов из других популярных историй и всего, что музыкой и талантом навеяло, творчески взбалтываем. Полученную кашицу...
К описанному выше сэндайскому эпизоду это тоже относится. Месть _крестьянских девочек_ за отца, зарубленного самураем? Если это не злоба дня, то что ж у нас злоба дня – каркает цензура в головах всех вокруг. На сцену выходит творческая взбивалка.
Результат примерно таков:
«История Сироиси и новая повесть о Великом Мире» (Go-Taihieiki Shiraishi-banashi)
Пьеса кукольного театра 1780 года, переделанная для кабуки в том же году (авторы – спасибо umbloo - Утэй Эмба, Кидзё: Таро: и Ё: Ё:дай)
В пьесе 11 актов, нужная нам сюжетная линия начинается с 7 (он же один из немногих, что до сих пор ставится).
Теперь история мести, начинается не в Сироиси, а в Эдо, в заведении Дайкоку-я, посреди веселого квартала Новая Ёсивара.
Тут сразу же влезает автор сих заметок с радостным комментарием, что в реальности все должно бы происходить никак не позже 1651 года – дальше станет ясно, почему – а старая Ёсивара прекратила свое существование только в 1657, сгорела в большом эдосском пожаре – тогда-то в излучине реки и заложили Новую. То есть, на время действия пьесы её _место_ действия еще не существует как таковое. Что вполне логично стыкуется со всем остальным. Поскольку, на самом деле, на объявленный момент действия не существовало не только заведения и квартала, но и города Эдо, заведшегося на этом месте по тогугавину велению, тоётомину хотению как раз после пресловутой Одавары 1590 года разлива. А в пьесе... XIV век, когда на месте того Эдо было одно болото. Представьте себе, представьте себе. «Повесть о Великом Мире», да. (*)
Представьте себе также, что отец девочек, на самом деле, вовсе не крестьянин. В пьесе, то есть. Он верный вассал того самого не менее верного императорского вассала Кусуноки Масасигэ, того самого – ну а после гибели господина, ничего не поделаешь, стал ронином, потом – семью-то кормить надо – сел на землю... но и в крестьянстве не преуспел, потом заболела жена, потом он не смог заплатить налог и попал в тюрьму – в конце концов, старшая дочь, чтобы помочь семье, продала себя в веселый дом.
И вот она-то как раз преуспела. Миягино, куртизанка высшего ранга, слава своего заведения – все дамы ниже этажом носят имена по первому слогу ее имени. С началом сцены она выходит из ванной – и ей тут же рассказывают, что приходил книгоноша, принес последний том знаменитой истории о мести за отца и что в доме новая служанка – а у нее жуткий дикарский выговор. Служанку приводят показать, ее акцентом и правда дрова рубить можно (**), девицы смеются... а Миягино недовольна их весельем и начинает «переводить» - она-то как раз все понимает «чего не подхватишь от клиентов». А служанка и правда пришла из северного захолустья в столицу, искать сестру, которую не видела с тех пор, как ей было пять. Искать. Куртизанку. В Ёсиваре. Иголку в стоге сена не пробовали?
Потом куртизанка выпроваживает свиту, они остаются с девочкой одни – и куртизанка спрашивает служанку, из какой та деревни... ах оттуда... а не знаешь ли человека по имени Ёмосаку – твой отец? Так ты моя сестрица?
Служанка поражена, но осторожно спрашивает – а есть ли у тебя одна вещица, у моей старшей сестры должна быть. Есть, как не быть – амулет из храма бога войны в Кавати, обозначающий принадлежность к роду, служившему семье Кусуноки. И у служанки такой же. Ура.
Ура - как бы не так. Не успев обнять сестру, служанка сообщает – их отец мертв. Зарубил его тамошний самурай Сига Дайсити – он же местный судья. А поскольку он судья, то со справедливостью плохо. Мать от горя умерла... а она сама пошла в столицу искать сестру.
Туда же, вроде бы, направился бывший жених Миягино, к которому она мечтала вернуться, когда истечет срок контракта.
Поговорив и поплакав, сестры решают, подобно героям книги, отомстить за отца – разве он не был доблестным воином? – а первым делом – сбежать из заведения. Однако на выходе их ловит подслушивавший хозяин – Сороку. Ловит девиц, не дает себя убить – и объясняет, что затея их – бестолковая. Не вообще бестолковая, а в этом виде. Вообще она правильная, потому что дело – горестное и он им так сочувствовал, что аж трубку не тем концом в рот засунул, подслушивая. Но подумайте же, девочки. Вы женщины, оружием не владеете, ни семьи, ни дома, ни средств. Вы ж до него, бедные, не доберетесь, а доберетесь – навредить не сможете. Осознали? Ну и ладушки. Что вам стоит сделать? Вдохнуть, выдохнуть, остыть и подумать. А чтобы вы не боялись, что это ловушка или что, я вам прямо сейчас открепительный документ напишу, что ничего вы мне не должны и можете уйти в любое время. Вот он, документ.
Ура. То есть увы, но ура.
А кто будет девиц обучать? Воинскому делу, чтоб они, добравшись до убийцы, могли ему причинить, что положено? Ну никто иной, как знаменитый мастер фехтования Удзи Дзёсэцу (никого не напоминает?), у которого прямо сейчас в котелке варится что? Заговор. Тот самый, который так неудачно (с точки зрения заговорщиков) и удачно (с точки зрения сёгуната и жителей трех неподожженных городов) провалился в 1651 – когда Эдо уже был, а новой Ёсивары еще не было...
Естественно, заканчивалась эта история совершенно счастливым финалом.
Вот таким.
Злодея-самурая прихватил местный владетель, девицы добились поединка, чем научились (то, что справа – это боевой серп с цепью) – и все было хорошо у всех, кроме заговорщиков, которые на то и герои исторически-трагической части, чтобы им не везло в жизни.
(*)«Повесть о Великом Мире» - «воинская повесть», написанная в конце 14 века о тогдашней многолетней войне всех против всех – в том числе и о неоднократно упоминавшемся Кусуноки Масасигэ.
(**) в английском переводе пьесы из нее сделали полную Элизу Дулитл.
Часть последняя: машина времени в действии
Да, по самому названию вышеизложенной пьесы можно судить о том, что действие происходило в Сироиси... где в 14 веке, ясное дело, еще не было никакого Сироиси. Но логике театра это безразлично – исходный сюжет базировался там, значит все. А кто у нас держит замок Сироиси на памяти невесть скольких поколений авторов и зрителей, то есть всегда? Катакура Кодзюро. А поскольку так зовут любого главу рода, то уж счесть, что это один и тот же человек – проще простого и никакой профессор Фоменко для того не нужен. А чьим вассалом является Катакура Кодзюро как таковой (во всяком случае первые два экземпляра серии)? Господина дракона и никак иначе. Не бывает иначе. Вот попробуйте, например, рассоединить у людей в головах графа Рошфора и господина кардинала... не получится. (Помянешь участие некоего Анри де Рошфора в делах Парижской коммуны – и сразу окружающие интересуются, а куда в тот момент смотрел Ришелье.) Так что господин дракон тоже с удобствами переезжает в 14 век (*) – тем более, что его как раз род на том же месте в те времена и сидел (**) – и тем более, что сюжету категорически требуется князь, который возьмет и санкционирует социально и юридически невозможный поединок, а господин дракон, как известно, на законы, традиции и обычаи с удовольствием смотрел слепым правым глазом, даже в ситуациях куда более чреватых. В общем, завелся так, что не выселишь.
А насколько не выселишь, вы сейчас поймете.
1906 год, господин Уолтер Денинг, японист, много лет проживший в стране, а также автор знаменитой книги о господине регенте Тоётоми, не о ком-нибудь, публикует «Рассказы Стародавней Японии» в нескольких томах. Честно отмечая, что в первоисточниках история местами приукрашена вымыслом... но вымысел тоже японский, так что тоже интересен.
И вот рассказывает он в числе прочего историю о Юи Сёсэцу и его заговоре (со всеми фиоритурами (***)) – а затем делает лирическое отступление... к той самой мести. И зовут у него девиц как в пьесах – Миягино и Синобу (а не Суми и Така, как называют их японские словари). Отец-самурай, 14 век и тень дома Кусуноки вылетели из повествования, видимо за явным неправдоподобием – зато имя убийцы взято из пьесы и 1723 год как время действия тоже потерялся по дороге. Зато появилась причина убийства – во время прополки риса маленькая Синобу неосторожно выбросила на дорогу сколько-то сорняков и грязи – и запачкала хакама путешествующему самураю. Ну а тот, значит, впал в безутешное состояние из-за испорченной одежды и, пребывая в оном, отца девочек и зарубил – как ответственного за безобразие.
А девочки отправились в Эдо, минуя, конечно же, веселый квартал – прямо в лучшую школу фехтования. Ну а мастер им посочувствовал – как-никак сам родился крестьянином -, взял, четыре года кормил, научил владеть нагинатой, боевым серпом и сюрикэнами и дал провожатых до Сироиси. Далее по тексту, Катакура Кодзюро, его сеньор Датэ Масамунэ, поединок – причем то, что девушки дерутся по очереди, согласно Денингу – идея лично персонально господина дракона, а злодейский злодей тайком надел кольчугу, но был изобличен и разоблачен во всех смыслах... Удачная правая месть с кровавыми подробностями (два сюрикэна в глаза негодяю, отсеченные руки), а затем удовлетворенные девушки сообщают собравшимся (а тут их уже толпою готовы в жены звать за героическую почтительность), что уходят в монахини, молиться за батюшку. Занавес.
Все это, по мнению Денинга (и с ссылкой на источники), происходит в 1640 году.
Ладно, авторы пьес дзёрури и кабуки – им век туда, век сюда – ничего страшного. Но американский-то историк, изучавший биографию Тайко, прекрасно знающий, кто у нас такой господин дракон и не очень хорошо к нему относящийся, по логике, должен бы знать, что в 1640 году Датэ Масамунэ, которого он упорно называет по имени, мог следить за этим поединком только с того света. И за разрешением к нему пришлось бы обращаться туда же. Уже четыре года как. (****) Однако, обаяние ситуации таково, что состыковать две известные ему даты специалисту не приходит в голову даже во второй редакции. Господин дракон неумолимо вселился в историю в качестве одного из авторов единственного в ней хэппи-энда.
Да, а что же с головой Сёсэцу, про которую мы вам обещали рассказать? Так вот, «Рассказы Стародавней Японии» приподнимают завесу над этой тайной. Оказывается, Миягино и Синобу, давно уже к тому времени монахини в Камакуре, услыхав о мятеже, поспешили на место – и не добившись от властей разрешения похоронить благодетеля, ночью воспользовались его уроками, просочились на «выставку», украли голову и сдали ее по назначению в прикладбищенский монастырь. А сами поселились около – опять же, молиться – таким образом отплатив фехтовальщику за его доброту.
Миф сформировался и пересек границы страны.
И если вы случайно наткнетесь на их историю в справочнике или в сети – то часто даже источники, указывающие год исходных событий 1723тьим, вписывают туда господина дракона, а далее поясняют, что впоследствии – или впоследствии по слухам – девицы присоединились к мятежу Юи Сёсэцу. Да так убедительно пишут, что я, вот, думаю - голову-то все-таки кто-то да украл...
(*) И, кстати, поддерживал ту же сторону, что и трансформировавшийся в самурая отец девочек
(**) А если вы думаете, что в европейской литературе с хронологией было хоть на йоту лучше, то прошу познакомиться с Песнью о Нибелунгах и Теодорихом Амалунгом, верным вассалом и лучшим воином... Аттилы. (И не будем представлять себе, что сказали бы о такой комбинации оба, потому что экран испепелится.)
(***) Вполне возможно, полагаясь в этом на исторический роман "Кэйан тайхэйки", до которого добраться не удалось.
(***) Хотя с тогдашнего Катакуры Кодзюро, который номер два, Катакура Сигэцуна по прозвищу «Демон», вполне сталось бы туда обратиться – и вряд ли бы ему там отказали.
