(no subject)
Oct. 23rd, 2020 11:34 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
el_dИюль 1969 года. Ветер.
Сизо-зеленое военное кладбище
недоуменно вбирает
магриттовскую процессию -
Киевская профессура
и киевская разведка
провожают Виктора Платоновича Петрова.
Когда жадная летняя земля
с шорохом сомкнется,
заращивая цезуру,
кто-то отчетливо выдохнет –
обошлось.
Время входит в огонь, неоклассика входит в моду
И на той стороне тифозных прорех
Золотое лето 1920 года
Помнит вас всех.
Профессор Виктор Петров,
1894 года рождения,
литературовед, этнограф и археолог,
не убитый никем
из большого списка желающих,
был мастером ставить всех
в неловкое положение.
Возвращаться из мест невозвратных
(за отсутствием доказательств).
Исчезать
в 41 из эвакуационной Уфы,
чтобы возникнуть в оккупированном Харькове –
естественно, среди националистов,
естественно, в немецкой форме;
и в 49 из оккупированного Мюнхена
чтобы проявиться в Москве,
медленно и неизбежно,
как старая фотография –
которую не выбросишь
и не обрежешь,
и не защитишься.
Будет смотреть,
блестеть старосветским воротничком.
Напоминать о том,
сколько сторон у войны –
и о том,
что у каждого живущего здесь
с начала века
достаточно причин,
чтобы предать любую из них.
Судьба, конечно, индейка, цензура – дура,
Что запрещать, если слов и так не найдешь?
Эпидемия выкашивает города трипольской культуры,
В Киеве – дождь.
А еще (совсем запретное, невыносимое)
он - городская украинская проза.
Настоящая, незаемная,
блестящая, как змея в траве,
такая же ядовитая.
Последний раз на Украине
ее печатали под немцами.
Когда-то она была частью материка…
Может быть, думают все,
глядя на плиту –
«Профессор Виктор Петров» -
теперь, когда эту тень
больше некому отбрасывать,
нам удастся забыть?
Над водой мотив – беспечальный, пустопорожний,
Над порогами нет порогов – вода стеной,
По трамвайным путям пробивается подорожник,
И овраг за спиной зарос травой вырезной.
Когда-то, в пятидесятые
Петров вернулся в институт -
тот самый
где от него отмежевались
как от предателя и нациста -
закрыть командировку.
Тоже ту самую: с сорок первого.
Техника безопасности –
как фольклорист, он помнил,
что такое незакрытые скобки,
непроведенные границы.
Но Петрова хоронили
представители других профессий.
Земля не помнит, сирень не помнит,
люди забывают первыми…
Через несколько дней после похорон
его жена начнет получать письма.
Оттуда.
Не удивится. Он писал ей всегда:
когда она была замужем за его другом,
замечательным поэтом,
некоронованным лидером их направления
(говорили: в тридцать восьмом
Петров донес на него, убил,
чтобы двадцать лет спустя
все-таки жениться на ней);
и когда они жили на соседних улицах;
из черного Харькова,
и из красной Москвы,
изо всех рвов во всех степях.
Чем эта командировка
должна отличаться от прочих?
Она положит письмо в общую папку,
заложит сухим листом -
и окончательно откроет дорогу.
Новые времена с их пристрастием к высшей мере
Плохо берут в расчет структуру родной земли,
Строчки, что обронил очередной мертвец в очередном карьере,
Две тысячи лет назад скифы нашли и перевели.
Женщина умирает в 1986 – и письма,
больше не находя нужного адресата,
начинают движение вовне,
просачиваются в быт.
Сами подумайте –
все эти крымчане в Черновцах,
драки между полицией
и добытчиками янтаря на Ровенщине,
этот янтарь – дорогостоящее «вчера»,
ради которого смывают с лица земли
любое «сегодня»,
уличный язык рекламы,
перемещенные города,
война как образ жизни,
все, что не может ни начаться,
ни закончиться,
ни быть,
это ведь не Гоголь –
совсем другая стилистика.
Более поздняя, менее удивленная,
недобрая.
Как змея в траве.
Если загнано вглубь, значит вылезет боком,
Поставив дыбом трамвай – и грамматику набекрень,
А все-таки там, по верхнему краю сизой волны, легко узнаешь киевское барокко…
И, конечно, сирень.
Впрочем, коллеги Петрова сказали бы:
нам еще повезло.
Те, кто умер чужой смертью,
кого не смогли назвать,
всегда пытаются вернуться,
сначала звуком, потом тенью,
потом сами знаете.
А если это не только люди?
Если это литература?
Петров был фольклористом.
Он понимал.
Уходя из Мюнхена в сорок девятом,
возвращаясь в СССР,
да, в тот самый,
он оставил на столе работу:
отстраненный, подробный список всех,
кто исчез, как чумаки,
как лоцманы на Днепре,
друзей, коллег, оппонентов и врагов,
сосланных, сошедших с ума,
сожженных в сараях,
умерших от туберкулеза,
расстрелянных, расстрелянных.
Единственный способ заклясть –
окликнуть по имени.
И сейчас, пока он пишет оттуда -
Медуза глядит в зеркало –
зеркало каменеет –
Медуза просыпается -
мы все еще помним,
что он – там, что мы – здесь,
что есть граница,
сизый лист на ветке,
солнечный блик на воде,
живые в мире живых.
Вот если он замолчит…
И когда тектонические процессы вывернут реки,
Отправляя в небо слепую развеселую взвесь,
Раскаленное лето само поднимает веки:
Кто не спрятался – не прячьтесь, я уже здесь.
Сизо-зеленое военное кладбище
недоуменно вбирает
магриттовскую процессию -
Киевская профессура
и киевская разведка
провожают Виктора Платоновича Петрова.
Когда жадная летняя земля
с шорохом сомкнется,
заращивая цезуру,
кто-то отчетливо выдохнет –
обошлось.
Время входит в огонь, неоклассика входит в моду
И на той стороне тифозных прорех
Золотое лето 1920 года
Помнит вас всех.
Профессор Виктор Петров,
1894 года рождения,
литературовед, этнограф и археолог,
не убитый никем
из большого списка желающих,
был мастером ставить всех
в неловкое положение.
Возвращаться из мест невозвратных
(за отсутствием доказательств).
Исчезать
в 41 из эвакуационной Уфы,
чтобы возникнуть в оккупированном Харькове –
естественно, среди националистов,
естественно, в немецкой форме;
и в 49 из оккупированного Мюнхена
чтобы проявиться в Москве,
медленно и неизбежно,
как старая фотография –
которую не выбросишь
и не обрежешь,
и не защитишься.
Будет смотреть,
блестеть старосветским воротничком.
Напоминать о том,
сколько сторон у войны –
и о том,
что у каждого живущего здесь
с начала века
достаточно причин,
чтобы предать любую из них.
Судьба, конечно, индейка, цензура – дура,
Что запрещать, если слов и так не найдешь?
Эпидемия выкашивает города трипольской культуры,
В Киеве – дождь.
А еще (совсем запретное, невыносимое)
он - городская украинская проза.
Настоящая, незаемная,
блестящая, как змея в траве,
такая же ядовитая.
Последний раз на Украине
ее печатали под немцами.
Когда-то она была частью материка…
Может быть, думают все,
глядя на плиту –
«Профессор Виктор Петров» -
теперь, когда эту тень
больше некому отбрасывать,
нам удастся забыть?
Над водой мотив – беспечальный, пустопорожний,
Над порогами нет порогов – вода стеной,
По трамвайным путям пробивается подорожник,
И овраг за спиной зарос травой вырезной.
Когда-то, в пятидесятые
Петров вернулся в институт -
тот самый
где от него отмежевались
как от предателя и нациста -
закрыть командировку.
Тоже ту самую: с сорок первого.
Техника безопасности –
как фольклорист, он помнил,
что такое незакрытые скобки,
непроведенные границы.
Но Петрова хоронили
представители других профессий.
Земля не помнит, сирень не помнит,
люди забывают первыми…
Через несколько дней после похорон
его жена начнет получать письма.
Оттуда.
Не удивится. Он писал ей всегда:
когда она была замужем за его другом,
замечательным поэтом,
некоронованным лидером их направления
(говорили: в тридцать восьмом
Петров донес на него, убил,
чтобы двадцать лет спустя
все-таки жениться на ней);
и когда они жили на соседних улицах;
из черного Харькова,
и из красной Москвы,
изо всех рвов во всех степях.
Чем эта командировка
должна отличаться от прочих?
Она положит письмо в общую папку,
заложит сухим листом -
и окончательно откроет дорогу.
Новые времена с их пристрастием к высшей мере
Плохо берут в расчет структуру родной земли,
Строчки, что обронил очередной мертвец в очередном карьере,
Две тысячи лет назад скифы нашли и перевели.
Женщина умирает в 1986 – и письма,
больше не находя нужного адресата,
начинают движение вовне,
просачиваются в быт.
Сами подумайте –
все эти крымчане в Черновцах,
драки между полицией
и добытчиками янтаря на Ровенщине,
этот янтарь – дорогостоящее «вчера»,
ради которого смывают с лица земли
любое «сегодня»,
уличный язык рекламы,
перемещенные города,
война как образ жизни,
все, что не может ни начаться,
ни закончиться,
ни быть,
это ведь не Гоголь –
совсем другая стилистика.
Более поздняя, менее удивленная,
недобрая.
Как змея в траве.
Если загнано вглубь, значит вылезет боком,
Поставив дыбом трамвай – и грамматику набекрень,
А все-таки там, по верхнему краю сизой волны, легко узнаешь киевское барокко…
И, конечно, сирень.
Впрочем, коллеги Петрова сказали бы:
нам еще повезло.
Те, кто умер чужой смертью,
кого не смогли назвать,
всегда пытаются вернуться,
сначала звуком, потом тенью,
потом сами знаете.
А если это не только люди?
Если это литература?
Петров был фольклористом.
Он понимал.
Уходя из Мюнхена в сорок девятом,
возвращаясь в СССР,
да, в тот самый,
он оставил на столе работу:
отстраненный, подробный список всех,
кто исчез, как чумаки,
как лоцманы на Днепре,
друзей, коллег, оппонентов и врагов,
сосланных, сошедших с ума,
сожженных в сараях,
умерших от туберкулеза,
расстрелянных, расстрелянных.
Единственный способ заклясть –
окликнуть по имени.
И сейчас, пока он пишет оттуда -
Медуза глядит в зеркало –
зеркало каменеет –
Медуза просыпается -
мы все еще помним,
что он – там, что мы – здесь,
что есть граница,
сизый лист на ветке,
солнечный блик на воде,
живые в мире живых.
Вот если он замолчит…
И когда тектонические процессы вывернут реки,
Отправляя в небо слепую развеселую взвесь,
Раскаленное лето само поднимает веки:
Кто не спрятался – не прячьтесь, я уже здесь.
