тоже музыкой навеяло

I.
Генерал! К сожалению, жизнь -- одна.
Чтоб не искать доказательств вящих,
нам придется испить до дна
чашу свою в этих скромных чащах:
жизнь, вероятно, не так длинна,
чтоб откладывать худшее в долгий ящик.
И.Бродский

Ералаш, говоришь, перерос, говоришь, в бардак?
Оглянись, дурак, над крепостью желтый зрак.
Оцени, офицер, составитель нелепых фраз,
Из _каких_ высших сфер к нам пожаловал этот глаз.
Он ползет с натугой, смотрит вокруг с трудом,
Он последний раз, проснувшись, видал Содом,
Вот как встанет заря, заливая наш мирный ад,
Все твои писаря такого не сочинят.
Как поднимется вал, образуя сплошной финал...
Террорист, втунеядец, зачем ты Ему писал?
Про крылатых львов, про тоску, про карты в песке,
Про цензурный улов, не вмещающийся в строку,
Про страну, подобную мелкой сухой реке,
Про кукушку, которой некому крикнуть «ку»,
Про войну, про мир, про тепло, про наши дела,
Про людей, не ведающих ни добра, ни зла...
Ты дыши теперь, пиши, держи окоем,
Ведь пока Он читает тебя – мы еще живем.

II.
Командир отдельной группы глядит в окно,
Там пейзаж нарисован скупо – линия, три пятна,
Длинный отлив, птицы идут по дну,
Главная примета еще не занесена –
Она существует дрожью в воздухе, прогнозом на позавчера,
Формой облака, ритмом, рифмой на грани сна.
Командир молчит – все, что сказано здесь, обращается в прах и вспять,
Становится желтой пылью,
зарастает волчьей ягодой, молочайным бешеным молоком,
Командир не первый год носит крылья и знает – эту действительность иначе не написать,
Закодировано дыханьем и языком.
Крепостные стены – с позапрошлого века, глина высохла и хорош,
Белым днем окрестность курочат прожектора,
Командир слушает скрип и кивает, он знает, как устаешь
От всего, что рвется в пространство из-под пера.

Но когда над ничьей землей развернется парад планет
И по глине дождь зазвенит,
Сорок дней? Командир допишет строфу и ответит – "Нет".

И развернет зенитки прямо в зенит.