Из старого

Сказка не ложь — опустевший дом, в котором ночевало ворьё,
ну а правда заключается в том, что они упустили её.
Когда она плавит пески пустынь,
когда она горы крошит в горсти —
когда течёт гренландская стынь —
попробуй не упусти.
Махнёт крылом, поведёт хвостом —
и в небе, синем и золотом, дрогнут календари,
потекут сквозь лёд сто четыре реки,
в Голландии отменят коньки,
а в России — монастыри.
Климатический минимум отдал концы,
берега изменили вид,
но — как точно знает любой синкретист —
она всё ещё летит.
И когда выше города в новостях поднимается кромка льда,
нужно твёрдо помнить один пустяк:
нельзя поворачиваться,
нельзя открывать карту,
ни глазом, ни камерой
не надо смотреть туда,
где, не сливаясь с утренней мглой, в облака ныряя иглой,
что-то похожее на огонь парит над Йошкар-Олой.

(no subject)

Любой сюжет живет своей неполнотой,
он обведен чертой, здесь – знаем, там – неведом:
вот в парке высится термитник золотой,
ехидна юная спешит к нему с приветом.
Остры ее клинки, язык ее багров,
но тут же вслед за ней вступает на поляну
разносчица даров, рассказчица миров,
спаситель и герой – зеленая гоанна.
Встаёт встречать врага когтистою волной
у шторма одолжив стремительность наката,
поскольку для неё термитник под сосной -
гостиница, курорт, уютный инкубатор,
где воздух и вода, и тайный ток путей,
несущий камерам слои тепла и хлада –
чудесная среда для дремлющих детей,
защита от судеб, погоды и распада.
Ехидна прочь бежит, искать иных щедрот,
гоанна бдит в ветвях, скрываемая ими,
жив город золотой и весь его народ –
воистину счастлив термит-гостеприимец.
И Дарвин царствует, и эвкалипт шумит,
и логика строки уводит прочь поэта
на деревянный мост, который съел термит…
Но все, что съедено, осталось вне сюжета.