Как в русской поэзии все не задается верлибр.

И когда обстоятельства обретают настоящий романный размах,
Выселяя в статистику облака, истопника и историка,
В городских лакунах, в щелях между плитами и, конечно, в уцелевших домах
Поселяются совы, лисицы и силлабо-тоника.
Чем держать, кроме рифмы и ритма,
Какой верлибр,
Если главный параметр - плотность дыханья на гекалитр
Уступает пермскому,
Если помнить, кто ты, слишком тяжелый труд,
И огонь сохраняют, чередуя кремень и трут –
Или сено-солому?
Несвободный стих, млекопитающая шпана,
Наделен весельем и звонким разумом грызуна –
Паразит, прохиндей, подхалим, под любою крышей
Проживает, свинец перемалывая на медь,
Потому что обмен веществ, потому что петь –
Это значит выжить.
А потом, когда слово снова стоит на самом себе
Словно лист в траве,
Никакому Иванушке не пройти,
Как туман над рекой,
Не тускнея, не рассыпаясь, не каменея,
Ты читаешь в газете – или в небе – или в сети:
Император встает из гроба в девять вечера по Москве…
То есть, в пять утра по Сиднею…
И смыкаешь рифму как раковину над строкой,
Отсекая все, что за нею.